Форумы » Культура

О прозе и не только

    • сообщений 531
    6 января 2016 г. 18:48:24 MSK

    Долг Оболенского, выбор Голицына

    И. Н. Гребенкин. «Долг и выбор: русский офицер в годы мировой войны и революции. 1914–1918». Москва, АИРО-XXI, 2015.

    Книга посвящена исследованию офицерского корпуса Российской армии как социальной группы и профессионального сообщества в условиях социально-политического кризиса периода Первой мировой войны и революционных событий 1917 года. На основе широкого круга источников автор анализирует характер и направленность социально-политической эволюции офицерства в условиях разложения и слома старой армии в 1917-м – первой половине 1918 года. Скрупулезно отслеживаются динамика его социального и политического облика в этот период, процессы трансформации взглядов и мотивации политического выбора и поведения с началом революционного переустройства государства и развития гражданского конфликта.

    В предисловии автор обращается к интересной цитате. «Я понял одну вещь: есть профессиональные военные, которые никогда не станут «вояками», а есть обыкновенные люди – «вояки» по натуре». Эта простая, на первый взгляд, мысль принадлежит человеку, имевшему право судить о предмете. На страницах самой горькой своей книги «Странное поражение», посвященной военному краху Франции в 1940 году, ее мимоходом высказал Марк Блок – один из классиков мировой исторической мысли, офицер-фронтовик в Первой мировой войне и герой французского Сопротивления во Второй, интеллектуал, воин, антифашист.

    Нам, живущим в современном мире, вооруженные силы часто представляются тем государственным институтом, который уже самим фактом своего существования решает проблему национальной обороны и гарантирует суверенитет страны. Между тем слишком распространены в мировой истории примеры, когда армии могущественных держав в момент необходимости оказывались неспособны к упорной борьбе с внешним противником. И были уж вовсе непригодны в качестве опоры власти, если опасность угрожала государству изнутри. Ответить на вопрос «Почему?» определенно не удастся, если мы не откажемся от представления об армии как об изолированном, самодостаточном звене государственной структуры и не обратимся к его социальной и антропологической сущности – конкретным людям, чьим делом стала не просто военная служба как род занятий, но настоящая война – цивилизационный катаклизм, который непременно ставит человека и гражданина перед необходимостью выбора – этического, нравственного, общественно-политического.

    Опыт социальной истории России XX века, где проблемы политики и общественной жизни столь тесно переплелись с войнами и вооруженной конфронтацией, предлагает исследователю особенно «горячий» материал для осмысления роли и места армии и военных профессионалов в жизни государств и народов. Среди социальных типов, способных представить историю нашего Отечества в его судьбоносные моменты во всех противоречиях и крайностях, «русский офицер», вероятно, окажется в ряду самых знаковых, но одновременно схематичных и мифологизированных фигур. Тем не менее без его участия не удается представить грандиозные события Первой мировой войны и трех русских революций, равно как невозможно оценить однозначно тот вклад, который русское офицерство в них внесло.

    В течение десятилетий в общественном сознании этот образ пережил несколько ипостасей. Первоначально «старый», «царский», «белый» офицер являлся одним из символов прежнего строя, обанкротившегося, потерпевшего историческое поражение и поэтому безвозвратно ушедшего в прошлое. Тем не менее нельзя утверждать, что в советский период он являлся фигурой умолчания. Даже в 20–40-е годы далеко не все офицеры царской армии перешли в категорию «бывших», оставаясь для соотечественников как минимум современниками. Люди в офицерских погонах императорской армии неизменно становились героями произведений советских писателей – Алексея Толстого, Михаила Шолохова, Михаила Булгакова, подчеркивая их значимость для своего времени.

    Спустя полвека «старый» (и тесно с ним связанный «белый») офицер окончательно превратился в фигуру, принадлежащую истории, но продолжал будоражить воображение потомков, понимавших ушедшую эпоху уже весьма условно. В течение двух послереволюционных поколений общество в основном изжило память о классовой вражде и все более было расположено искать признаки преемственности имперскому прошлому. На этом фоне особенно притягательным становился образ русского офицера – защитника Отечества, но не носителя социальной розни. А интеллигентные внуки нижних чинов и выходцев из податных сословий теперь определенно были склонны идентифицировать себя с «поручиком Голицыным» и «корнетом Оболенским». Данный феномен стал лишь одной из примет той противоречивой эволюции, которую переживало массовое сознание населения нашей страны на излете советской эпохи.

    Все эти тенденции по-своему отразились на процессе научного изучения российского офицерства. Закономерный рост интереса к нему пришелся на постсоветские годы, и поэтому направление не избежало влияния общественно-политической конъюнктуры, прежние стереотипы сменились новыми, которые при внимательном рассмотрении представляют собой лишь противоположно понимаемые и толкуемые старые.

    Обращение к офицерской тематике, особенно в связи с Первой мировой войной и революционным переворотом в России, нередко становилось для авторов поводом к тому, чтобы позиционировать себя в отношении событий и конфликтов столетней давности.

    Отчасти по этим причинам в работе над данной книгой помимо чисто исследовательских целей преследовалась еще одна, особого рода – отказаться от всевозможных ставших привычными политизированных апологий и житейских штампов, увидеть в российском офицерстве не схему, обусловленную традицией и институциональным статусом, а сообщество, в котором отразились проблемы модернизации страны начала XX века.

    Настоящее издание представляет собой новый, переработанный вариант монографии «Русский офицер в годы мировой войны и революции. 1914–1918 гг.», выпущенной в 2010 году ограниченным тиражом издательством Рязанского государственного университета им. С. А. Есенина. В новой редакции использованы многие научные и документальные публикации, увидевшие свет накануне и в год 100-летия начала Первой мировой, что позволило развить некоторые сюжеты и итоговые положения исследования.

    Автор ищет и находит исторические корни того, что в дальнейшем стало наполнением понятия «русский офицер». Для примера: «В целом офицерский корпус на этапе отбора формировался из двух групп кандидатов – выходцев из служилого дворянства, для которого военная служба оставалась традиционным приложением сил и способностей и источником достатка, и представителей иных сословий, которые помимо прочего, делая военную карьеру, получали возможность продвижения по социальной лестнице. Вливаясь в офицерское сообщество, все они воспринимали ценности и идеологию своей корпорации и становились их носителями в куда большей степени, нежели интересов того общественного слоя, из которого они происходили. Именно представители этой группы имели более выраженную социальную мотивацию своего профессионального выбора и служебного рвения, так как в их основе способности и энергия часто сочетались с амбициями и болезненным желанием вырваться из унизительных пределов, определенных невысоким сословным положением».

    Книга будет полезна любому человеку – и как просто интересные исторические исследования, и как некий свод понятий, формирующий в человеке представления о долге, чести и достоинстве.
    http://vpk-news.ru/articles/28613

    • Модератор
    • сообщений 270
    10 января 2016 г. 19:48:37 MSK
    «Соседские дали пылают, дымясь, — мы движемся дале, нам нужен Дамаск!» — очередной шедевр от Дмитрия Быкова

     

     

    765293303

    НЕНАДА

    Из цикла «Гражданин поэт».

    Мы рвемся к развязке, идем воевать,
    чтоб землю в Дамаске Асаду отдать.
    На самом-то деле — не все ли равно?
    — плевать мы хотели на Башара, но
    нам важно подвинуть всемирную рать,
    блат-хату покинуть, пойти воевать.
    Манят за туманом чужие дела.
    Опять россиянам Россия мала.
    Пусть ты паралитик в родимой стране
    — но геополитик во всем, что вовне.

    Враждебные сроду к заморским гостям
    — несем мы свободу другим волостям,
    но, промыслом Божьим зажаты в горсти,
    себе лишь не можем ее принести.
    Гренада-Гренада, Ангола, Донбасс…
    Как надо, как надо — мы знаем за вас!
    О, промысел дивный: с российских высот
    идет непрерывный всемирный исход.
    Отряд головастых — солидная часть
    — прощается наспех: в Америку шасть!
    А многие в Киев. А кто-то в Пекин.
    В Париже Гуриев (Простили, прикинь!).
    Пора и элите пристроить волчат…
    «Валите, валите!» — иные кричат,
    но валят и сами — в Луганск и Донецк,
    — чтоб русское знамя поднять, наконец.
    Скажу через силу, слезу развозя,
    — в России Россию устроить нельзя.
    Бывало, решают устроить уют
    — но вечно мешают, всегда не дают.
    Повсюду ухабы и пахнет войной.
    Казалось, пора бы — под бум нефтяной
    — поправить свой образ, спасти свою честь…
    Тамбовская область*Возможны варианты: Рязанская область, Московская область… в Отечестве есть,
    с картошкой, окрошкой, рогожкой, — и все ж
    боюсь, что бомбежкой ее не спасешь.
    Не жди неотложки, родной чернозем.
    Ведь кроме бомбежки, чего мы могем?

    В ударе, в угаре топчась на враге,
    привычные хари в любом утюге
    зовут на войну вас, орут на миру:
    «Россия вернулась в большую игру!».
    Вранье и растленность усвоив во всем,
    какую мы ценность планете несем?
    И чем мы богаты, и чем хороши?
    Ответим — «Арматы», да плюс «Калаши»…
    И главное — братство. В соседний режим
    мы тут же забраться с ногами спешим.
    Крутая работа, могучая стать
    — от травли и гнета кого-то спасать.
    Все люди нам братья, без всяких «На кой?!».
    Их жажду собрать я под нашей рукой.
    Мы это проклятье несем на горбе,
    поскольку не братья мы сами себе.
    (Я мог бы, конечно, сказать «на горбу»,
    и рифма бы вышла на «сами себу»,
    но рифма кривая уже не важна,
    когда мировая маячит война.
    Попали в прорыв мы. Не Страшный ли суд?
    Я думал, что рифмы кого-то спасут,
    гармонию мира посильно храня,
    от чумного пира спасая меня.
    Теперь-то я вижу, куря налегке:
    бессмысленно жижу сжимать в кулаке).

    Соседские дали пылают, дымясь,
    — мы движемся дале, нам нужен Дамаск,
    нужна нам Гренада, а там и Брюссель
    — себя нам не надо, мы рвемся отсель.
    Не знаю, родная, какого рожна
    ты ждешь, загнивая. Кому ты нужна?
    Соседским зазнайцам, чужим племенам,
    арабам, китайцам? Уж точно не нам.
    Какой еще смутой откликнется наш
    раздетый, разутый, продутый пейзаж?
    Пространства рыдают, как сотня зануд.
    Свои покидают, чужие клянут,
    — под гнетом распада, под толщей вранья
    Ненада, Ненада, Ненада моя.

    Дмитрий Быков // «Новая газета», №109, 5 октября 2015 года

    • Модератор
    • сообщений 270
    26 января 2016 г. 11:55:59 MSK

    От опеки до опалы

    Как Осип Мандельштам не стал советским писателем. Архивные разыскания Леонида Максименкова

    Поэт. Фото из следственного дела

    Теперь, через 125 лет после рождения Мандельштама, по его судьбе можно изучать борьбу за власть и логику внутрипартийного людоедства

    Леонид Максименков

    Первым, кто остановил внимательный и подозрительный взгляд на Мандельштаме, был Лев Троцкий. 10 сентября 1922 года он посылает записку Александру Воронскому, руководителю пролеткультовского журнала "Красная Новь", объединившего лучшие силы так называемых "попутчиков". Вопрос сформулирован по-прокурорски лаконично: "К какой группировке принадлежат О. Мандельштам, Лидин и каково их отношение к Замятину?".

     

    Создатель Красной армии и нарком обороны пристально наблюдает за литературной жизнью страны. Для него литература — литфронт. Поле битвы различных группировок. Прокремлевских и враждебных советской власти. Евгений Замятин, создавший первую антисоветскую антиутопию — роман "Мы", попал под полицейское подозрение Кремля. Начали искать сообщников и симпатизантов. Заинтересовались и Мандельштамом.

    Но Воронский уже на следующий день успокаивает Троцкого:

    "О. Мандельштам ни к какой группировке сейчас не принадлежит. Начинал с акмеистами. Охотно сотрудничает в Сов. изданиях. Настроен к нам положительно. Пользуется большим весом как хороший знаток стиха, талантлив. Стихи индивидуалистичны. К Замятину никакого отношения не имеет".

    Характеристика ободряющая. В разгар нэпа началась первая идеологическая и хозяйственная оттепель. Разумеется, под патронатом ЦК и чекистов. Пока Мандельштам признан ценным попутчиком.

    Человек Бухарина

    Рецидив интереса власти к Мандельштаму происходит в 1927 году. Троцкий к тому времени уже свергнут с Олимпа. Нэп забыт. Вот-вот начнется сталинская модернизация. Готовится "великий перелом". Требуется пересмотреть старые списки допуска и освященные Троцким репутации. На этот раз Мандельштама "продвигает" главный большевистский идеолог Николай Бухарин.

    В августе 1927 года он обращается к руководителю книжной монополии (Госиздат, ОГИЗ) Артемию Халатову, собственно, с него и берет начало идеологическая цензура в издательском деле:

    "Дорогой тов. Халатов, вы, вероятно, знаете поэта О.Э. Мандельштама, одного из крупнейших наших художников пера. Ему не дают издаваться в ГИЗе. Между тем, по моему глубокому убеждению, это неправильно. Правда, он отнюдь не "массовый" поэт. Но у него есть — и должно быть — свое значительное место в нашей литературе. Очень просил бы вас или переговорить "пару минут" с О.Э. Мандельштамом, или как-либо иначе оказать ему ваше просвещенное содействие. Ваш Н. Бухарин".

    Но рекомендацией дело не ограничилось. Бухарин сообщает содержание переписки самому поэту. Результат "пятиминутного общения" — выход в свет сборника поэта. И отметина — "человек Бухарина". Пока это не опасно и сулит выгоды: Бухарин в ЦК, а через несколько лет станет редактором "Известий".

    В списках — значится

    Тридцатые. Михаила Булгакова травят как белогвардейца. Замятин уезжает в изгнание. На опубликованном рассказе Андрея Платонова "Впрок" Сталин пишет: "Рассказ агента наших врагов, написанный с целью развенчания колхозного движения..." (далее по тексту со всеми вытекающими). И характеристика — "мерзавец". Платонову оставался лишь один шаг до Беломорканала.

    Но Мандельштам в советской табели о рангах продолжает занимать нишу "хорошего знатока стиха" (Воронский Троцкому) и "одного из крупнейших наших художников пера" (Бухарин). В 1930-м цикл его стихов об Армении публикует "Новый мир". Не просто литературный журнал, а издание "Известий ЦИК СССР".

    Ничего удивительного в этом фаворе нет. Публикации и покровительство — в 1932-м. Репрессии — два года спустя. Трагический финал — в 1938-м. Разве это не типично для многих судеб того времени?

    История нашей культуры XX века (да и начала XXI) — это постоянное составление и уточнение номенклатурных реестров. От места и порядкового номера в списке зависело (и до сих пор зависит) многое. Ордена и медали, квартиры и дачи, премии и поездки за границу (особое доверие — с женой и без секретаря-сопровождающего), госзаказы, тиражи книг и гонорары за них, издания в мягкой обложке или прижизненные собрания сочинений, киносценарии, прикрепление к больницам и поликлиникам, пайки, автомашины. Наконец, посмертная слава, размер надгробий, тип мрамора (плита или бюст), место на кладбище и то, что называлось "материальное обеспечение родных и близких покойного".

    В стране дефицита и жесткого распределения продуктов и предметов первой необходимости литература, музыка, живопись, кино не могли не быть пайковыми. Размер пайки зависел от включения в список и от места в нем.

    Весной 1932 года Лазарь Каганович, член политбюро и секретарь ЦК ВКП(б), представил вождю список утвержденных властью литераторов. Каганович курировал работу комиссии, которая занималась ликвидацией главной тогда писательской организации страны — Российской ассоциации пролетарских писателей (РАПП), а заодно и ее родного брата в музыке (РАПМ).

    Сталин и Каганович изучают список кандидатов в создающийся на смену РАППу Союз писателей. Из оргкомитета союза Сталин почему-то вычеркивает будущего нобелевского лауреата Михаила Шолохова. Не проходит в руководство союза главред "Огонька" и один из самых известных журналистов страны — Михаил Кольцов.

    Что же мы видим? Мандельштам числится в разделе беспартийных литераторов. В нем всего 58 человек. Беллетристов, драматургов, поэтов: "41. Эрдман ("Мандат", "Самоубийца"). 42. Сейфуллина. 43. Багрицкий ("Запад"). 44. П. Низовой. 45. О. Мандельштам. 46. М. Светлов. 47. Вересаев. 48. К. Зеленский. 49. Зенкевич. 50. Л. Никулин".

    Не считая забытого П. Низового (псевдоним Павла Георгиевича Тупикова), все люди известные. Мандельштам оказывается между Эдуардом Багрицким ("Нас водила молодость// В сабельный поход,// Нас бросала молодость// На кронштадтский лед") и Михаилом Светловым ("Гренада, Гренада, Гренада моя"). Неожиданное соседство для щегла Серебряного века.

    Оценка Осипа Эмильевича Кремлем была на удивление последовательной и достаточно высокой. Едины в этом оказались левак Троцкий, правый Бухарин, а теперь и Сталин с Кагановичем.

    Подарки

    Чуткая к сигналам "сверху" издательская сфера сразу же откликнулась на подтверждение котировок акций поэта на политической бирже. Стихи Мандельштама печатаются в апрельском и июньском номерах "Нового мира" за 1932 год. 23 ноября в "Литературной газете" напечатаны бессмертные строки "Петербург! я еще не хочу умирать!// У тебя телефонов моих номера".

    Одновременно советская власть делает поэту два ценных подарка.

    Первый — статус пенсионера союзного значения. В 41 год. С формулировкой "за заслуги в области русской литературы". Совет народных комиссаров СССР издает постановление, рекомендует поэта опять-таки Николай Бухарин ("Огонек" впервые представляет редкий архивный документ).

    Второй подарок — квартира в кооперативном писательском доме в Нащокинском переулке в Москве. Недавно в рамках проекта "Последний адрес" на месте снесенного в 1974 году "писательского дома" установлена табличка.

    Денег для вступления в писательский кооператив у Осипа Эмильевича и его жены Надежды Яковлевны не было. И снова на помощь приходит Бухарин. Он пишет очередному начальнику ОГИЗа, Михаилу Томскому, письмо (документ также публикуется впервые).

    "Дорогой Михаил! Прошу тебя принять поэта О. Мандельштама; он мытарился довольно долгое время без денег и без квартиры; теперь он может добыть квартиру, если внесет некий взнос. С тобой хочет заключить договор на книжку и в счет аванса выкрутиться. Пожалуйста, прими его. Твой НБух.".

    Разве это не признание? Не забота?

    "Кто дал им право?"

    Чем же отвечает Мандельштам? Сначала антисоветскими разговорами во время поездки в Крым летом 1933-го. ОГПУ скрупулезно фиксирует слова поэта. Затем известная злая эпиграмма "Мы живем, под собою не чуя страны".

    Но почему же ОГПУ до мая 1934 года, когда поэт был арестован первый раз, не давало хода сигналам?

    Любые решения о репрессиях к "списочным" поэтам принимались на высоком, нередко высочайшем, уровне. На секретариате или политбюро ЦК и даже лично Сталиным. Так что, когда тот же Бухарин в мае 1934 года обращается к Сталину по "делу Мандельштама", он прекрасно понимает, что делает.

    Реакция Сталина — разнос. Оказывается, у него не запросили санкции на арест. "Кто дал им право арестовать Мандельштама? Безобразие..."

    Возможно, что в действиях чекистов был и свой мотив. В ликвидированном РАППе, который по устойчивой версии был чекистской структурой, кровно, по-семейному оказался заинтересован председатель ОГПУ (а с лета 1934 года — нарком НКВД) Генрих Ягода. Ведь идеологом РАППа был ближайший родственник и соратник Ягоды, брат его жены — Леопольд Авербах.

    Чекисты саботировали создание Союза писателей и проведение учредительного съезда с первого дня его подготовки. Начальник культпропа ЦК Алексей Стецкий жаловался Сталину (письмо от 4 августа 1933 года):

    "Тов. Ягода слишком демонстрирует свои дружеские чувства по отношению к Авербаху. Фадеев мне рассказывал, например, следующее: когда он решил порвать с Авербахом, его пригласил к себе на дачу тов. Ягода и упрекал за то, что Фадеев решил "предать товарища". Разговор носил такой резкий характер, что Фадеев пригрозил, что он сейчас же уйдет из Зубалова (тогда там располагались госдачи.— "О"). Если тов. Ягода продолжает в этом духе и теперь, то это скверно".

    Арест Мандельштама вписывается в выбранную стратегию поведения. Сталину же накануне съезда скандал с Мандельштамом был не нужен. Он вел свою игру с интеллигенцией: у нас-де за стихи не сажают, писателей нельзя делить на правых и левых. Это — партийные категории. Есть писатели советские, несоветские и, увы, антисоветские. Этих последних привлекают к ответственности, но только за правонарушения, то есть за уголовные преступления.

    Воспитательный маневр

    Летом 1935-го имя Мандельштама вновь замаячило в переписке на высшем уровне. Сегодня, в юбилейные дни, "Огонек" также публикует один неизвестный чекистский документ.

    Главное в этом ахматовско-мандельштамовском документе не только людоедская конкретика доноса. Поражает бюрократический кошмар, который его предваряет: помета карандашом начальника секретно-политического отдела главного управления госбезопасности НКВД Георгия Молчанова: "т. Ежову Н.И. Вы хотели переговорить с т. Ждановым. Прошу указания".

    Поясним. После убийства Кирова секретарь ЦК ВКП(б) и глава комиссии партийного контроля Николай Ежов назначен куратором НКВД от Старой площади. Кандидат в члены политбюро и секретарь ЦК Андрей Жданов назначен начальником ленинградских большевиков. Он в Смольном. Таким образом, ленинградцы Николай Пунин, его жена Анна Ахматова и ее сын Лев Гумилев, которые распространяют эпиграмму Мандельштама, формально в епархии Жданова. Только если Смольный даст отмашку на их арест, его сможет утвердить Ежов, а то и Сталин.

    НКВД лишь предоставляет информацию. Решение за партийным руководством. Дает оно такую санкцию? Да, в конце октября. Что ж, и здесь сталинская игра? Разумеется. Ахматова после ареста Пунина и Гумилева пишет челобитную вождю. И новое сталинское чудо свершается. Пастернак в письме Сталину благодарит его за "чудесное молниеносное освобождение родных Ахматовой". Пунина и Льва Гумилева выпускают на свободу. Еще одна демонстрация бережного отношения партии к заблуждающимся деятелям культуры. Взамен от них требуется лишь благодарность и лояльность.

    Надо признать, что Мандельштам после ареста и во время воронежской ссылки именно в таком ключе и пытался "перестроиться", создав стихи о вожде. (Вот как писала об этом опыте вдова поэта: "Он написал стихи, возвеличивающие Сталина. И тем не менее план Сталина потерпел полный крах. Потому что такие стихи мог написать Лебедев-Кумач. Или Долматовский. Или Ошанин. Кто угодно! Чтобы написать такие стихи, не надо было быть Мандельштамом. Чтобы получить такие стихи, не стоило вести всю эту сложную игру".)

    Развязка

    Почему окончательное решение "дела Мандельштама" падает именно на март 1938-го? Потому что финальная глава биографии поэта в очередной раз совпадает с переломом в судьбе страны. Гибель поэта совпала с расстрелом его многолетнего покровителя Бухарина — тот же трагический март. Надежда Мандельштам считала, что после того, как стихи о Сталине были написаны, поэт стал не нужен.

    Но есть и другие версии. В декабре 1937-го появляются первые признаки того, что большой террор могут объявить очередным перегибом и даже диверсией, списав ее на Николая Ежова и его подручных. К концу октября подготовлено закрытое письмо ЦК ВКП(б) "Об ошибках парторганизаций при исключении коммунистов из партии, о формально-бюрократическом отношении к апелляциям исключенных из ВКП(б) и о мерах по устранению этих недостатков". 19 декабря Сталин демонстративно отсутствует в Большом театре на праздновании 20-летия ЧК-ОГПУ-НКВД.

    В писательском союзе "спонтанно" поднимается волна протестов против ежовского наместника — оргсекретаря правления союза и одновременно члена комитета партийного контроля Владимира Ставского. Заколебался трон под одним из главных идеологов и практиков идеологической ежовщины — членом политбюро с характерным именем и отчеством — Андреем Андреевичем Андреевым. Сталин в письмах для краткости называл его "Андрюша".

    На конец марта 1938 года на Старой площади в Москве созывается совещание писателей. Здесь не хватало только казуса Мандельштама! Поэт перестроился, пишет о вожде, а его не печатают, третируют, гоняют.

    Цепочка Ставский — Ежов — Андреев срабатывает. Поэт превращается в лагерную пыль. Эмма Герштейн передает, как вершилась судьба поэта, со слов Надежды Мандельштам: "Во второй раз Фадеев опять сослался на то же высокопоставленное лицо, когда он встретился с Надеждой Яковлевной в лифте <...> писательского дома в Лаврушинском переулке". "Едва лифт стал подниматься,— пишет она,— как Фадеев нагнулся ко мне и шепнул, что приговор Мандельштаму подписал Андреев. Вернее, я так его поняла. Сказанная им фраза прозвучала приблизительно так: "Это поручили Андрееву — с Осипом Эмильевичем". Лифт остановился, и Фадеев вышел..." Надежда Яковлевна, по ее словам, "растерялась: при чем тут Андреев? Кроме того, я заметила, что Фадеев был пьяноват". В конце концов она пренебрегла полученными сведениями, воскликнув: "А не все ли равно, кто подписал приговор?"

    Главный урок политбиографии Мандельштама в том, что власть с особой жестокостью мстила не столько за непочтительное отношение к себе. Она уничтожала за неоправданное доверие, за неблагодарность за врученные царские подарки. За пожизненные пенсии, московские квартиры, гонорары.

    "Не все ли равно?" — выдохнула Надежда Мандельштам. Нет, не все равно. Поэтому нужно хорошо подумать, прежде чем согласиться с включением себя в очередной номенклатурный список.

    Журнал "Огонёк" №2 от 18.01.2016, стр. 32
     
     
    • Модератор
    • сообщений 270
    3 февраля 2016 г. 23:42:21 MSK

    Попурри

    Новый рассказ постоянного автора «Огонька» писателя Сергея Каледина

    Габи с детьми

    Сергей Каледин. Посвящается К.Д.

    Новый год не задался. Три моих садовых товарища-собутыльника в связи с преклонным возрастом отъехали на тот свет — Старче, Грек и Васин. Впрочем, Грек еще под вопросом. В Москве, правда, на смену им приплыл ко мне новый приятель. Полковник Рабинович. Владимир Соломонович. Авиационный оружейник. Сейчас готовится к европейской Олимпиаде в Ницце — эстафета четыре по двести кролем. В старшей группе. Медали ему уже некуда вешать, но он намерен привести из Франции еще.

     

    Но более он гордится одиннадцатью боевыми вылетами на ИЛ-2 стрелком. Удачные полеты четко комментирует: "Стрелять из турельного пулемета назад, если мессер зашел в хвост, можно, но только через свой киль — хвостовое оперение..." Слушатель Академии Жуковского, он был на плановой войсковой стажировке с декабря сорок третьего по январь сорок четвертого.

    А добил он меня на своем 92-м дне рождения стрельбой по-македонски, с двух рук: водку запивал красным полусладким, а потом непременно покурить. В долголетии своем видит только две прорехи: умерли и любимая жена, и первоначальные друзья.

    Сижу на даче, размышляю о бренности сущего, печалуюсь...И тут Лев Додин позвал во Францию на премьеру реанимированного после тринадцатилетней паузы "Гаудеамуса" по моему "Стройбату". И одно к одному — Димка, сын, вдруг прорезался — позвонил из Монреаля:

    — Ты знаешь, что "Гаудеамус" в Париже в конце марта? Если поедешь, и я прилечу. И подарочек тебе сделаю.

    ...В самолете мне стало не по себе: лечу в Париж пенки снимать, а сам год уже ничего не делаю, груши околачиваю. И в самолете начал "Попурри", опереточную болтовню — что слюна на язык принесет. Для разгона про сестру Ленку, про ее бывшего мужа Вована. Как Ленка, страшась одиночества, при первом же знакомстве с Вованом на выпасе собак в ответ на его тугое заикание: "Д-давай с-сойдемся" — тут же согласилась.

    Все было как у людей. Белое платье, отутюженная зажатая родня из Савелова и эксклюзивный самогон на золототысячнике, одобренный самим Владимиром Солоухиным — свадебным генералом. Солоухин познакомился с Ленкой в журнале "Наш современник", где она работала секретаршей, правда, недолго, ибо настойчиво путала адреса авторов при рассылке им корреспонденций. Владимир Алексеевич Солоухин, к примеру, получил от нее такое: "Многоуважаемый Овидий Абрамович..." Солоухин, патриарх русопятства, но дядька с юмором, самолично пожаловал в журнал, представился кощуннице: "СОлОухин Овидий ОбрамОвич". Ленка пискнула: "Ой! А мы вас на журфаке проходили..." Солоухин размяк: "ТОгда зОвите Овидия ОбрамОвича в гОсти".

    И зашел на свадьбу мимоходом в тренировочном костюме "Адидас" и шубе на бобрах, заимствованной у кустодиевского Шаляпина. Вместе с ротвейлером Дуней: "Я пО-прОстОму, пО-сОседски". Дуня, расталкивая тяжелыми боками притихших гостей, ушла в спальню, где и улеглась на постель новобрачных.

    ...Париж. Подхожу к отелю. Навстречу Димка из магазина авоськи тащит: багет торчит, бутылки звякают. Сам здоровенный, веселый — сорокалетний. Не виделись мы три года, перебрасываясь редкими эсэмэсами. Простой в наших отношениях был и покруче — до пяти лет. Он считал, что я должен его любить за сам факт рождения, я же настаивал на другом раскладе: моя любовь возможна только через уважение, чего, увы, маловато. Сделай так, чтобы я тебя зауважал, а потом и с чувствами разберемся: все ж таки не по жопу деревянные. А голимую любовь пусть тебе еврейская родня выказывает, благо она в изобилии.

    ...На ресепшене мне на шею бросилась обалденная дева, зеленоглазая красотка с родинкой на щеке, лопочет по-французски: "Месье КаледИн! Серж! Бонжур".

    — ?..

    — Подарочек вам, папаша обещанный, на старость.

    — А имечко-то мамзель, пардон, какое носит?

    Красавица отлипла, взяла театральную паузу.

    — Имечко? Я Настя Каледина. Внучка твоя.— И стала по-шустрому стирать развратную помаду.

    Мама родная! Три года тому это было пухлое дитя, а шесть лет назад я сажал ее на горшок.

    — А чего вы так отощали-то, папаша? И глаза просели. Не болен часом?

    — В бассейн хожу и калории считаю. Чем занят, сыне?

    — Собаками торгую по белу свету. До Кореи добрался. В Китай намерен.

    — Для жратвы?!

    — Вы тлен и прах, папаша! Институты контактов — любовных, супружеских, дружеских — разваливаются, все перебрались в интернет, голубеют, лесбуются, рожать прекратили, а в живой теплоте все равно нуждаются. На псоу во всем мире спрос растет с каждым годом.

    Мне его бизнес животноводческий, по правде говоря, никогда не нравился. Купил по дешевке, продал с наваром — эка радость! Я сам спекуляцией на Пятницком кладбище занимался и помню ее мерзкую оскомину. Покупал у метростроевцев мрамор по трешке, а клиентам впаривал по тридцатке. Даже старух убогих не щадил: цену собьешь — коллеги осерчают.

    Вот если бы ты, сыне, питомник учредил, как спервоначалу собирался: рожал щенков, растил, воспитывал, а потом загонял втридорога — честь тебе и хвала! А просто ушлость коммерческая?.. Мало радости.

    Ну черт с ней в конце концов, с торговлей! Пошла у тебя купля-продажа. И семья состоялась. Хорошо. Но мало. Что-то нужно еще ВЫ-ТВО-РЯТЬ!.. Вспомни, к примеру, как ты с главным террористом — как его?.. шейхом Ясином, которого взорвали,— интервью делал для "Московского комсомольца"! Ведь полетел к нему в логово, не побоялся! А если бы он, слепая сволочь, прознал, что ты израильтянин? Запросто мог усекновение главы обеспечить. А какое у тебя было тогда настроение: летать хотелось! Или когда вел в прямом эфире "Солдатский перекресток" в Тель-Авиве? Тебя же по голосу на улице узнавали! Короче: ни отменная семья, ни пухлое бабло ТЕБЕ творчества не заменят. Без него — сухота и сердцу остуда. Кранты! Точка!

    ...А сейчас, когда он порассказал свои планы, я призадумался: не слишком ли круто редактирую его жизнь? Вон у него в проекте — лагерь для подростков в Испании, куда он перебирается осенью на ПМЖ, типа бойскаутского, только поинтеллектуальней.

    — А кто тебе разрешит детьми командовать без диплома? У тебя же шесть классов!

    — Только не надо напраслину возводить на родного сына. Семь классов! Правда, не оконченных. Найду партнера с дипломом. Обычное дело, папаша.

    Чудны дела твои, Господи! Помню, его дядюшка, богатей, вещал унылым речитативом: "Из Димы никогда бизнесмен не выйдет, зато у него будут красивые дети". Я, дурак, его еще слушал. Нет, дети у Димки получились. Трое, красивых, растут по науке, учатся то в Испании, то в Германии, тараторят на всех языках. Меня озолоти — на такое плодородие не подпишусь. А он справляется. Ладно дети, бизнес у него пошел! Рахитом был, а ходит.

    ...А в гостиничном апартаменте на огромной сковороде, которую Димка приволок из Канады, трещат бараньи ребра по-сицилиански. Настенька, утомленная перелетом, посапывает на диване, свернувшись кренделем. Вечером у нас премьера.

    А за окном Сена. Чайки кричат прокуренными голосами. Негритос в красной бабьей шапке на лавочке гитару теребит. Клошаров, правда, не видать. Одни китайцы с фотоаппаратами.

    — Настасья, кисонька, просыпайся... Пойдем спектакль поглядим. Чего там дед напортачил.

    Новая премьера хорошая, но... все "солдаты" с волосами, а прежний состав был бритый налысо десять лет, пока "Гаудеамус" колесил по белу свету. Три артиста успели даже натурально полысеть, так и не отрастив волос. Во-вторых, мат ушел из спектакля. Стройбат без мата?.. Хотя я и сам теперь матерюсь с оглядкой на закон.

    Из прежних артистов осталась только блистательная Машка Никифорова, незаменимая, хотя и разжирела дальше некуда! Во время "тех" гастролей мы были с ней не разлей вода.

    После первой премьеры в Париже наш посол позвал весь "Гаудеамус" в гости. С утра артисты наводили марафет, девки мыли шеи под глубокое декольте. А нам с Машкой мыть особо нечего, мы загулялись, припозднились.

    — Опа-аздываете, автор... — благодушно пожурил меня посол Юрий Алексеевич Рыжов, знаменитый демократ, авиационный академик.— С премьерой, Сергей! Как вас по отчеству?

    — По отчеству?.. Каледин.

    — Понимаю. А по батюшке?

    Отчество я забыл. После ночного банкета и гулянья по Парижу.

    — Каледин... Сережа.

    Окружение заинтересованно притихло. Защелкали фотографы, включилась кинокамера. Слава богу, Машка была под боком. Деланно улыбаясь, прошипела на ухо сквозь зубы: "Евгеньевич, мудила".

    Во время спектакля я наблюдал за внучкой. И когда рояль в эротическом эпизоде взмыл в небеса под музыку Моцарта, Настя догадалась, что делали на фортепиано солдат с библиотекаршей.

    Выхожу на поклоны. Настя в первом ряду хлопает, смеется, хотя смешного, прямо скажем, в "Гаудеамусе" маловато. Больше всего ей понравилось, думаю, что я был на сцене рядом со знаменитым Додиным.

    Слез со сцены и сразу за свое — педагогировать:

    — Настя, сейчас фуршет. Артисты подопьют — начнут кадриться. Начну-ут! Запомни: красота не достоинство женщины, а особенность. Не спекулируй! Будь умной!

    Только я перевел дух, рядом с Настей возникла дорогостоящая седая дама иностранной выделки. Загадочно улыбается. Джоконда престарелая. Быть не может! Га-аби?

    — Да-да, это я, Габи...— неподражаемым прежним голосом сказала дама. — И та же восхитительная голубая жилка забилась на ее виске. "Так здравствуй поседевшая любовь моя, пусть кружится и падает снежок..." Габи в Берлине была на премьере Додина "Коварство и любовь" по Шиллеру и теперь гоняется за его спектаклями по белу свету.

    — Поздравляю с премьерой,— сдержанно сказала Габи.— Дас ист вундербар! — И спохватившись, раздула ноздри.— Но это не ты, а Додин! Зачем ты смеешься?!

    — Вспомнил, как ты меня ругала за... за половое невнимание: "Тело мое женское горит, здоровье портится..."

    — Дур-рак.

    — Да-да,— всунулся Димка, чтоб замять зреющую свару.— Я в Амстердаме слушал Хворостовского — Онегина. Такой "вундербар", я тебе дам! Дворовые девушки — все пьяные. Татьяна Ларина по полу катается. Снег, секунданты...

    — Габи, проверь мою внучку на немецкий язык. Она мне голову морочит: пять языко-ов знаю!

    — И еще иврит хочу,— сказала Настя.— Но мама с папой не дают. Они оставили иврит себе для секретов. Все равно выучу, я же почти еврейка.

    — Габи еще больше еврейка, а иврит не шарит.

    — Шшайсе! — взвилась Габи, как это было сто лет назад, когда я ее подкалывал на больную тему. И на всякий случай обернулась: не услыхал ли кто.

    Додин помахал ей: иди сюда!

    — Айн момент! — Она ткнула воздух указательным пальцем. Тем же самым недлинным конусным пальчиком — обворожительным.— Шпрехен зи дойч, Настя?

    На банкете Димка, отпустив Настю в вольное плавание, "лечил" свою возлюбленную Машку Никифорову — склонял ее сыграть за малую мзду в коротком фильме, который намерен сочинить и продюсировать. Если, конечно, его песий бизнес не зачахнет. Я влез с советами. Машка заорала на весь банкет хриплым басом: "Уберите писателя!" А Димка поглядывал, как там Настя, ибо ее осадили сразу трое "солдат", один другого краше.

    — Ох, нанесут урон скоро нашей девочке,— пробормотал он, почесывая темя.

    — Нанесут,— авторитетно кивнула Машка.— На то мы и девочки.

    Мы с Димкой переместились поближе к Насте. Ее обрабатывал уже только один "солдат", но основной — "рояльный".

    — Мне все очень понравилось, только... — Настя наморщила отполированный лобик,— только зачем вы с библиотекаршей влезли на фортепиано? Я думала, вы будете делать секс, но вы полетели.

    Рояльный смутился, покумекал, прикинул ее возраст и, потеряв интерес, отвалил.

    Мы проводили Габи до такси.

    — Устала. Было много окружающих. Ауфвидерзеен. Ты будешь в Берлине, негодяй? Ты обещал.

    — Когда обещал?

    Но Габи уже умчало авто.

    — Тоже любви хочет,— сочувственно сказал Димка.— Тяжелая у вас жизнь, папаша.

    Машка на персональном такси, выделенном ей за перевес, довезла нас до гостиницы, но гудеть с нами не стала. Настя рухнула в люлю — ей рано вставать: она летит к школьной подружке в Гамбург. А мы с Димкой продолжили колобродить. Выясняли отношения. Сначала толерантно. Потом, осыпанные алкоголем, перешли на бестолочь: ругались, смеялись, снова бодались, под занавес даже всплакнули.

    — Все, отец! Вторая ночь без сна. А твоим советом — помощников брать из сектантов — я воспользовался. И ни одной об...ки за три года!

    ...Хм, поумнел ребенок. Если дело так пойдет, глядишь, и наши отношения из двоюродных в нормальные перерастут. Через три часа он позвонил.

    — Я в трезвиловке.

    — Не понял?..

    — Настю посадил, а потом меня посадили: в пьяном виде нельзя на аэродроме, тем более с ребенком.

    — И что теперь?

    — Велят спать два часа в кутузке. Потом отпустят.

    Ну, слава тебе, господи, все в порядке. Внучка летит, сынок сидит. Все при деле. Бывали у нас закрутки и почище.

    В начале века был я на книжной ярмарке во Франкфурте. Даже выступал вместе с Гюнтером Грассом. Получил два гонорара: свой и за Люсю Улицкую. Прилетел Димка. Морду морщит: плохо я одет. Больше всего возмущался башмаками "ручной работы", зашитыми экстренно через край Васиным в деревне накануне Парижа. Повел меня в магазин. Приодел. Башмаков, правда, моего сорок шестого размера не нашлось. Кепку, говорит, забыли. И в примерочной попросил: "Оторви бирку у кепки — своруй якобы. У них здесь глаза нет. Ну прошу. Для хохмы: чего будет? Потом заплатим. Скажем, забыли". Я оторвал бирку, расплатился, кроме кепки, гуляем по этажам. И уже в дверях меня за локоток очень вежливо паренек темноликий берет. Детектив такой-то. Пройдемте. Что у вас в правом кармашке? А в правом кармашке у меня бирочка. Стали шмонать, очень вежливо — под протокол. А у меня при себе гонорары — куча денег! И билет на Москву через два часа. Полицаи удивлены. А мальчик кто? Сын. Мы русские. Папа из Москвы, я из Израиля. Папа очень известный писатель. На ярмарку приехал. Менты уважительно кивают. Димка — им книгу Гюнтера Грасса с дарственной надписью сует.

    Детектив прочел надпись, уставился на мои ботинки, задумчиво переглянулся с коллегой. Менты теребят мой членский билет ПЕН-клуба. И вспорхнули родные слова: руссише мафия, группен. Меня объял ужас. К Димке шагнул мент с наручниками.

    — Хенде!

    Димка попытался улыбнуться.

    — Простите, тятя.

    — Убью, падла.

    Щелкнули смыки на его запястьях.

    — Не виноват я, батюшка...

    — Переводи, сволочь! Подробно. Господа полицейские. Товарищи. Вы неправильно нас поняли. Я хотел поставить эксперимент как журналист. Гюнтер Грасс просил. Он бы сам, но его все знают. Как работает служба безопасности. На живом материале. Хотел выйти, а потом расплатиться.

    Менты усмехнулись. Конечно, не поверили, но сделали вид, что вникли,— уж больно у папы с сынком видок от страха обхезанный. Все вернули, отпустили. Убить Димку я не мог: сил не было.

    ...Через день вернулась Настя. Очень смеялась над папашей-пьяницей. Смешливая девочка.

    Прощаясь, Димка напомнил:

    — Не забыл: мне сороковник одиннадцатого августа? Жду в Барселоне.

    — Не обещаю. Родня понаедет — я с ней на одной поляне завяну. Да и что за праздник — сороковник?! Это же не сороковины. Приезжай на дачу — отметим.

    — Тогда сделай мне подарок — напиши про маму.

    — Интересное кино. Мама твоя, а писать — я!

    Лучше я про Габи напишу... В 76-м ехал я в тесном автобусе с Пятницкого кладбища в грязной робе, кирзе, с красной пиратской косынкой на голове — забыл переодеться. Пассажиры от меня отстранялись. А неподалеку стояла изящная девица в бежевом комбинезоне на молнии, расстегнутой до неприличия. Девица несла загадочную улыбку, глядя, как от меня отшатываются люди. Мне моргнула удача — я вышел за ней. Работаю могильщиком. Учусь в Литинституте. Она из ГДР. Журналистка. В командировке. В Берлине муж, дети.

    А у меня в Бескудникове — разведенная жена. И что ж теперь — упустить птицу заморскую?! Боже, правый, помоги! И он помог. Габи поехала со мной к Липе. Первый Басманный переулок, дом 5/20, квартира 75, четвертый этаж.

    В этом доме я жил с нуля до восьмого класса — до новой квартиры на выселках. Но и дальше большей частью обретался у Липы. Липа меня закармливала. Я орал, что "жирным девки не дают, я уже в портки не влезаю!". Липа на визг внимания не обращала и на швейной машинке "Гритцнер" расставляла мои брюки, по нарастающей, клиньями разных цветов.

    Так длилось долго, пока разум не стал ее покидать. Решено было сдать ее в богадельню.

    ...У Липы только что был врач. Из Литфондовской поликлиники! Добрейший Анатолий Исаевич. По особой просьбе моей мамы Томы — Липиной младшей дочки.

    Липу в тот день пасла старшая дочь, тетя Люся, размашистая бой-баба с седой, как у Райкина, прядью. Тетку я любил за биографию, заливистый смех и мат, которым она, бывший прораб торфяника, владела виртуозно.

    Липа врачом осталась недовольна.

    — Какой-то он худенький, ножки тонкие.

    — Но-ожки то-онкие?! — еле выдохнула разъяренная тетя Люся.— Я тебе дам "ножки тонкие"!.. Ножки тонкие, зато х... толстый! Прошу прощения, Габи.

    — Лю-юсенька! — Липа всплеснула руками, как барышня.— Такие слова! При детях.

    А Габи ликовала. Русский скандал! Конфликт! Как у Достоевского!

    Тетя Люся с лету предложила незамедлительную международную выпивку. Габи — за, я — за. Но дальше-то что? Тетя Люся сегодня ночует у Липы и, стало быть, хата занята.

    Но!.. Юрик был дома. Юра Гольцман, отличник, к которому я был когда-то прикреплен как отстающий по арифметике. Он вытянул меня из прорвы и, сделав начальное добро, споспешествовал и в дальнейшей, уже половозрелой, жизни: в отсутствие предков за недорого уступал мне свою комнату — для любви. А потом и строгая Липа, вечная гимназистка, считавшая пустопорожний секс блажью, разрешила мне принимать барышень в ее квартире! Но к ночи исправно стучала в дверь: "Одиннадцать часов! Моссовет запретил. Пора заканчивать".

    Я вернулся с алкоголем и ключом от Юрика.

    А Габи с тетей Люсей тем временем спелись.

    ...Утром я ликовал! И было с чего! Габи, коммунистическая Габи, верная жена и добродетельная мать, капризно заявила: "Хочу еще". Но, оказывается, подразумевались отнюдь не сексы. Габи хотела на четвертый этаж к Липе, к тете Люсе. Она хотела воочию увидеть советскую богадельню в действии.

    Все совпало — именно в этот день мы сдавали Липу в наиболее пристойный дом престарелых.

    Подтянулся Вован, сестрин муж, мой зять Мижуев. Лифт не работал. Своим ходом Липа идти не могла. Мы с Вованом усадили ее на стул, она закурила "Беломор", и мы спустили Липу во двор, где она не была лет десять.

    Во дворе "лясы" снялись с насиженных мест, потянулись к Липе — поприветствовать. Липа по-барски, как курей, отогнала старух:

    — Ступайте, ступайте...

    Вован пошел ловить такси. Липа задумчиво проводила его взглядом.

    — Габриэлла, кто этот лысый человек в очках?

    — Дас ист муж Хелены.

    — А Хелена кто?

    — Внучка твоя,— сказала тетя Люся.

    — Вну-учка? — Липа недовольная своей несообразительностью, поплевала на окурок, передала мне, чтоб не на землю, и громко сказала, чтоб слышали "лясы":-- Значит, он внук! Сережа, дай ему денег из наших облигаций! Пусть кофту купит. И штиблеты на осень.

    — Чего-чего? — насторожилась тетя Люся.— Каких еще облигаций?

    Липа прокололась: ее облигации были у меня в секретном управлении.

    Тетя Люся задумалась на мгновение: раздувать ли кадило на людях?

    Вован пригнал такси.

    — Вова-ан,— очень почтительно, с прононсом сказала Габи.— Майн бриль капут. Очки не работают.— Достала футляр.— Упал винт палочки, которая берет ухо. Винт есть. Хелфен зи мир. Помогите.

    — Я н-не В-вован,— набрякнув, выдавил Вован.

    — Он Володя,— спешно перевел я.

    В такси Вован крохотной отверточкой привинтил отпавшую дужку к очкам.

    — Не обижай его,— шепнула мне Габи.— Он имеет свое несчастье. Обещай.

    И как Габи догадалась? Сначала она мне показалась просто романтичной иностранкой, любопытной дурой.

    В доме престарелых у Липы отобрали пенсию, предоставив отдельную чистую палату.

    Знакомиться с новенькой приползла бесноватая старушонка, стриженая налысо, потеребила Липу:

    — Вставай, парень. Чего-то ты залежался, застой кровя получишь.

    Липа открыла глаза, виновато засуетилась:

    — Встаю, встаю...

    Мимо Габи неспешно прошел крупноразмерный таракан.

    — Майн гот! — вскричала Габи, устремляясь за ним.

    Тетя Люся оторвалась от заполнения больничных бумаг.

    — Мама, а что все-таки с облигациями?

    Но Липа не ответила. Ее уже не было.

    Вечером тетя Люся по телефону послала меня из-за облигаций далеко-далеко и не пришла на похороны Липы.

    А мы с Габи влюбились. И она крутанула гайку против резьбы. Развелась с мужем, заключила контракт с АПН на три года и переехала в Москву.

    Это была еще та любовь! Злому татарину не пожелаю! Ревность, упрямство, коммунячья тупость, рыдания...

    — Твой Гитлер дитя! — орал я, — по сравнению с нашим рябым уродом! Гитлер чужих душил, а Сталин СВОИХ пятьдесят миллионов заморил!

    Габи теряла дар речи, один раз упала в обморок.

    Но в основе была любовь, нежность, сочувствие, взаимоподмога. И, конечно, сексы, которые мне не доводились прежде. И еще я балдел от ее бесстрашия.

    У Габи было неоконченное училище при "Штази", откуда ее выгнали за то, что сломала нос преподавателю конного спорта, который ее сдуру возжелал.

    ...Через неделю я уже был на даче. Позвонил Димка.

    — Про маму написал? Ты обещал.

    За Лялю печется, мою первую жену. А мы с ней не общаемся порой десятилетиями.

    — ...Три года жили и — голяк, ни слова доброго за всю жизнь! Напиши хотя бы про катер на Кольском, как вы тонули. Как ты испугался, а она нет. Ведь было?

    — Ну было... Я ж для "Огонька" пишу, не могу обо всех! Не влазит.

    — Сократи Габи.

    Ну уж нет! Габи я сокращать не буду. Габи из-за меня страдания претерпела.

    ...Для привычной жизни у Габи постоянно не хватало денег. И она, коммунистка, сотрудник АПН — филиала КГБ, решила разбогатеть. Привезла из Берлина десять пар джинсов и тайком от меня дала их для реализации электрику на работе. Тот их "потерял". Габи — в ментуру к знакомому майору, с которым делала интервью. И майор помог: ее вызвали к директору АПН. Следом к партайгеноссе Шульцу — партийному секретарю посольства.

    С вещами на выход! Вон из Москвы! В Берлине будем разбираться.

    Я был в бешенстве от ее тупой дури, но сейчас ее били — надо спасать.

    В загсе поженить нас отказались.

    Габи закусила удила. Забеременела. И снова без согласования со мной.

    Беременность, тяжелая, нарастала, но немцы были непреклонны: кыш из Москвы.

    У Габи разыгралась щитовидка.

    В Боткинской ее заперли в свинцовый каземат — облучали. Питание через кормушку, свидания запрещены. Она выкинула. Вернулась отощавшая, полулысая, несчастная, без сил.

    — Уезжай, Габи. Это пидорье добьет тебя.

    Но даже изнеможденная, обессиленная, Габи не забывала о главном:

    — Ты будешь далше обнимать женщин, а я, старая болная корова, буду даваться некому.

    Габи стала медленно собираться. Ее все жалели: и моя мама Тома, и папа Женя, и Ленка, и Вован, тьфу, Володя, и даже суровый мой садовый собутыльник Васин. Он зарубил для Габи последнюю куру, "любимую, экологически чистую,— на бульон".

    Васин был знаком с Габи давно и... досконально.

    Зашел как-то ко мне на участок опохмелиться.

    — Сере-ега, е.т.м.!..

    — Гутен таг,— улыбаясь, сказала Габи, выходя из-за куста сирени с букетом сирени.— Я есть Габи.

    — Не понял... непосредственно... — Васин попятился.

    Ибо Габи была голой.

    — Не падай, Петр Иванович! — крикнул я с крыльца, наблюдая сцену.— Она солнечные ванны принимает. Для здоровья... непосредственно.

    Я подарил Габи, что было лучшего: старообрядческую икону, которой мой прадед благословлял Липу с дедом на брак.

    Прошло десять лет. Волосы у Габи отросли, здоровье наладилось.

    Рухнула стена. Габи обзавелась адвокатом-зверюгой из местных правозащитников и подала заявы на посольство в Москве, "Штази" и коммунистов. Они виноваты в смерти ее ребенка, из-за них она лишилась либидо, ее довели почти до смерти.

    Адвокат-садист, не торопясь, с мучениями, стал выгрызать матку у попавших под закон о люстрации ее недругов. Габи не пожалела даже ветхого, на костыле, партайгеноссе Шульца.

    От Габи откупились огромной компенсацией и большой, не по годам, пенсией, признав инвалидом преступного режима.

    Потом Габи села на круизный пароход, закадрила грека-капитана и жила с ним в Афинах, пока капитан с трудом не уполз в свою изначальную греческую семью.

    Габи разыскала меня в Израиле. И я с двумя чемоданами, набитыми гуманитарной помощью от Димки, по дороге в Москву приперся в раскаленные Афины.

    В качестве диссидентки Габи была нелепа. Про свободу и демократию говорила с чужого голоса. Хватило меня на два часа. Я высказался по полной: зря она имидж сменила — ей личило быть правоверной коммунисткой.

    ...Звонок. Опять Димка.

    — Про мамашу написал?

    — Достал, блин! Пишу. Не мешай. Тоже мне миротворец... голубой берет.

    ...Медовый месяц мы с Лялей, Димкиной матерью, провели на Кольском полуострове у друзей Ляли — геологов.

    Завезли нас на вертолете, куда нога не ступала. У геологов был перекур: охотились, ловили рыбу, собирали грибы. Не отходя от лагеря, я набирал две корзины подосиновиков. А по ночам сушил благоухающие гирлянды в огромной новобрачной палатке, в центре которой кочегарил буржуйку. Это был сущий рай!

    Эвакуировались на старом катере под командой хмельного моториста, похожего на Стива Маккуина из "Великолепной семерки".

    На середине озера у гребного вала выбило сальник. Катер, набитый женами и каникулярными детьми геологов, стал наполняться водой. Черпак не помогал. Берега не видно. Надели спасательные жилеты. Мне жилет не нужен. По нормальной воде я доплыву куда угодно, у меня разряд, и Лялю, не умеющую плавать, отбуксирую. Но в ледяной воде?..

    А мотори-и-ист!.. Хоть бы хрен по деревне: "Дое-едем..."

    А Ляля спокойна. На руках у нее крохотная дочка начальника партии. Без жилета. Ляля сняла свой жилет, девочка проснулась.

    — Давай, Катенька, курточку наденем, а то холодно. Все будет хорошо.

    — А почему у нас в лодочке так много водички? — сказала девочка.

    — Потому что... — Ляля покрепче прижала Катю к себе,— мы скоро приедем.

    Тонущий катер легонько черпанул бортом.

    Мотор заглох. Бабы смолкли, дети не выли. Покой, тишина... И вдруг!.. На горизонте показалась точка. Я влез на утопающую скользкую корму, свалился за борт, влез по новой и стал молча махать руками над головой. Кричать было нечем: голос от страха сел.

    — Помоги-те! — заорали бабы.— Спаси-ите!

    Нас заметили.

    Промысловики ехали за спиртом. Пьяные, веселые. Взяли нас беспроблемно на буксир, играючи перетащили к себе детей, баб, полапывая их, с матерком, по-домашнему.

    — Ляля, ты действительно не боялась? — это я уже на берегу у костра до небес, после спирта, под северным сиянием, как по заказу разыгравшимся над нашими головами.— Совсем-совсем?

    — Как только поняла, что мы погибнем, страх прошел. Девочку только жалко было. И думала, что цистит обострится. Все. Живем дальше.

    ...Я поехал в Рузу в бассейн. На въезде в город стояла неплохо одетая тетушка, можно сказать, бабушка. Я тормознул.

    — Подвезти?

    Полубабушка замялась.

    — Спасибо... Я вообще-то работаю... Вы не желаете? Тысяча. У девочек дороже. В лесочек отъедем?..

    — Спасибо. Другим разом.

    На гардеробе сегодня моя приятельница, юная пенсионерка. Она тоже была в Париже. Вручил ей заказанный магнит для холодильника — с Эйфелевой башней.

    — Чем-то вы сегодня озадачены, Томочка?

    — Проблемы начались, Сергей Евгеньевич. Внучка во втором классе на книги вдруг накинулась. Читает и читает. Даже не знаю... к психологу надо.

    Ну, слава тебе, Господи, я дома! А то все Париж перед глазами: Димка, Настя, "Гаудеамус"

    • сообщений 952
    7 февраля 2016 г. 14:55:39 MSK

    Гашек и Швейк на войне с войной

    Пивные, навозные кучи, народный дух

    «Первобытное» мышление Швейка, ничуть не глупее, чем у англосаксонских судей. Кадр из фильма «Бравый солдат Швейк». 1957

    Чехи

     Чехом быть нелегко. Еще труднее быть великим чешским писателем и дожить до 50, что не удалось даже благополучнейшему Чапеку. Хотя бы потому, что уже много столетий отношения чехов с большим миром преимущественно страдательные – они не творят больше Историю, а ее претерпевают. Потерпи и ты, читатель, полезные сведения и историческая эрудиция лишними не бывают.

     В междуречье Эльбы и Дуная западная ветвь славян обосновалась в VI веке н.э., вытеснив отсюда или впитав кельтское племя бойев (память о которых хранит название Богемия, данное этому краю римлянами). Чешская Богемия то входила в состав Великой Моравии, с которой просветители Кирилл и Мефодий начали свою миссию, то сама ее поглощала. В драматическом круговороте средневековой истории этими территориями правили попеременно могучие династии Пржемысловичей, Ягеллонов, Люксембургов, Габсбургов. Когда последние утвердились здесь окончательно, самостоятельная чешская история закончилась на несколько столетий. Дело в том, что по этому краю проходил фронтир, где сходились в своем вращении гигантские цивилизационные жернова славянского и германского миров, перемалывая судьбы людей и народов.

    Будучи народом немногочисленным и простодушным, чехи за 100 лет до Реформации оказались вовлечены в религиозные войны с католическим Римом и германскими императорами – так называемые гуситские войны. После создания национальной и не вполне ортодоксальной чешской церкви и вероломного сожжения на костре Яна Гуса по приговору собора в Констанце чехи восстали. Они выбросили из окна пражской ратуши немецкого бургомистра – и в ответ получили крестовый поход. Рыцарей-крестоносцев били раз за разом, покуда умеренная часть чехов (чашники) не одолела повстанцев – таборитов и не договорилась с католическим Римом и германской Священной Римской империей о заключении мира на приемлемых условиях.

    200 лет спустя за очередной наезд на свою протестантскую веру и национальные права чехам вновь пришлось выбрасывать немецких марионеток из окна (такая казнь звалась «дефенестрацией», от немецкого Fenster – «окно»). В пражском замке Градчаны габсбургских наместников сбросили на кучу навоза, что выглядело более гуманно – или осторожно, это как посмотреть. Трагикомическое событие послужило поводом к началу в 1618 году общеевропейской Тридцатилетней войны, в которой германские государства потеряли треть населения, а чехи – всю свою аристократию, превратившись, по существу, в обезглавленный и самый «онемеченный» из славянских народов. Как пишет историк Норман Дэвис в своей 1000-страничной «Истории Европы»: «Ко времени Моцарта чехи преимущественно были низведены на уровень крестьянской нации, не имевшей лидеров».

     Безраздельно завладевшие Чехией Габсбурги оказались не худшими и довольно просвещенными господами. Под девизом «Пусть сильные развязывают войны. Ты, удачливая Австрия, женись» этой династии удалось создать уникальную славяно-германскую, многонациональную, веротерпимую и какое-то время процветавшую империю. Ее называли еще «славянской империей с немецким фасадом», а Меттерних говорил в шутку, что Азия начинается сразу за оградой его венского сада. К концу XIX века государственый гимн в Австро-Венгрии исполнялся уже на 17 языках, включая идиш. Три привилегированные нации – австрийские немцы, венгры и поляки – осуществляли власть над остальными, законопослушными и более или менее обездоленными народами. Один из тогдашних премьер-министров признавался: «Моя политика состоит в том, чтобы держать все национальности монархии в состоянии регулируемой неудовлетворенности». Покуда к концу  Первой мировой войны не накопилось столько взаимных претензий и пресловутой неудовлетворенности, что осатаневшие нации разорвали в клочья лоскутную шкуру одряхлевшего габсбургского медведя. В результате на политической карте Европы возникли Чехословакия, Польша и ряд других государств.

     Чехи обязаны были этим в первую очередь своей выращенной в австрийских университетах интеллигенции, возглавившей национальное возрождение, – общественным деятелям, историкам, литераторам, композиторам. Чешские ученые порой готовы были идти на подлог и мистификацию с благой целью, что в эпоху романтизма не порицалось и даже приветствовалось. Так, национальную гордость в душах чехов пробудила вдруг взявшаяся ниоткуда «Краледворская рукопись» о великих деяниях, подвигах и славе их далеких предков – аналог шотландских «Песен Оссиана» или нашего «Слова о полку Игореве», в подлинности которого тоже кое-кто сомневался. Но то, что у нас только предлагалось одиозным адмиралом Шишковым – заменить все иноязычные слова самодельными: «калоши» «мокроступами» и т.п., – чехам почти удалось. С тех пор даже «театр» у них зовется на собственный лад – «дивадло». Внес свою лепту в осуществление чешской мечты и Ярослав Гашек. Его книга «Похождения бравого солдата Швейка» говорит о нежелании чехов защищать империю, где они оказались низведены до положения прислуги и людей второго сорта. Уберите из нее войну, и останется лишь шедевр фельетонистики. Но нагрянула большая беда – и книга о похождениях Швейка превратилась в самый антивоенный роман в мировой литературе, написанный чехом, не желавшим воевать. 

    гашек
    Читатели Гашека обожали, 
     как у нас Веничку Ерофеева. 
    Фото первой половины XX века

     Гашек

     Ярослав Гашек (1883–1923) родился в Праге в семье чешского школьного учителя и уже в 13 лет осиротел. Чтобы помочь матери, он оставил учебу и устроился на работу учеником аптекаря, но быстро заскучал и отправился с друзьями бродяжничать по стране, затем по соседним странам и так пробродяжничал полжизни – не сиделось ему на месте. Выучил кучу языков, поучился в чешской гимназии, где научился родину любить и с немцами и полицейскими драться на улицах Праги. Успешно окончил коммерческое училище, но в банке не прослужил и полугода (у Кафки получилось много дольше). Зарабатывал фельетонистикой (вроде рассказиков Чехонте); писал очерки городских нравов (типа Гиляровского или О`Генри); редактировал журнал «Мир животных» и со скандалом был уволен за издевательство над подписчиками (как и Марк Твен в автобиографическом рассказе «Как я редактировал сельскохозяйственную газету»); не выходя из пивной, учредил Партию умеренного прогресса в рамках закона, с треском провалившуюся на выборах; торговал с жуликоватым компаньоном дворнягами, сочиняя им родословную. Веселился, короче, и других потешал, за что читатели и завсегдатаи пражских пивных его обожали (примерно как у нас Веничку Ерофеева, только под другие напитки и без закуски). Будучи в 1915 году призван в армию и отправлен в арестантском вагоне на Восточный фронт, продолжал прикалываться, симулировать, саботировать, пока не дезертировал и не сдался в Галиции в плен, где словно переродился.

     Посидев в российских лагерях для военнопленных, бывший анархист вступил в РКП(б) и РККА и принялся воевать пером (как то делал в Конармии в той же Галиции чуть позднее Бабель). В 1917 году в Киеве Гашек издал книгу о похождениях бравого солдата Швейка в плену (живя, между прочим, в гостинице «Прага» на Владимирской, от которой было рукой подать до дома на Андреевском спуске, увековеченного Булгаковым, для которого та война отнюдь не была чужой). Затем участвовал на стороне красных в Гражданской войне на Волге и в Сибири, агитировал легионеров Чехословацкого корпуса (кстати, отменно воевавших) переходить на сторону трудового народа. Дошел с Красной армией до Иркутска, где собрался было поселиться навсегда со своей русской женой, которую звал Шулинькой. Купил там дом.

     Но в 1920 году на пороге революции и гражданской войны оказалась сама родина Гашека. Его с женой и другими перековавшимися чешскими легионерами отправили глашатаями мировой революции в Прагу. Тем временем революционная ситуация в Чехии рассосалась, реакция победила. Скандально известному писателю и прежнему любимцу публики устроили обструкцию и травлю в печати. Собирались даже судить его хотя бы за двоеженство, да раздумали, поскольку это означало бы юридическое признание советской власти.

     Гашек вернулся на круги своя, засел в пивных, где утром писал главы «Похождений Швейка», а после полудня пропивал гонорар за них с собутыльниками, воодушевленными своим участием в процессе творчества.

     Однажды с похмелья и за компанию поехал в местечко Липнице (чешский аналог ерофеевских Петушков), где и был спустя полтора года похоронен. Жизнь в Липнице стала для Гашека его «болдинской осенью». Именно здесь он смог написать и сам же издать в Праге отдельными выпусками с тремя-четырьмя допечатками свой знаменитый неоконченный роман о похождениях Швейка. Слава сразу же вернулась к нему в невиданном прежде объеме. Местные жители его обожали, появились и деньги. Он выписал из Праги свою верную Шулиньку, за месяц до смерти успел купить дом.

    В Праге никто не верил, что Гашек способен всерьез умереть, поэтому на похороны никто не приехал. Кроме сына от первого брака и того художника, с которым он когда-то за компанию сел в поезд до Липнице… 

    швейк
    Круглая физиономия напоминает кнедлик. 
    Памятник Швейку в Гуменне (Словакия). 
    Фото Яноша Корома

     Швейк

     Как выглядел герой самого известного антивоенного и самого чешского романа, всем хорошо известно благодаря иллюстрациям к нему Йозефа Лады, лубочной помеси югендстиля с кубизмом. Они, что называется, конгениальны тексту, притом что у Гашека почти ничего не говорится о внешности Швейка. Разве что о такой же круглой, как у самого писателя, физиономии, похожей больше на кнедлик, ну, или по-нашему, на вареник. Лада, художник-самоучка из крестьян и давний приятель Гашека, вспоминает, как был разочарован при личном знакомстве с корифеем чешского юмора и сатиры: «...круглое полудетское лицо…» Но именно такая обманчивая и победоносная простота делает прозу Гашека неотразимой: король-то голый; эрцгерцога, конечно, турки убили, а портрет Франца-Иосифа мухи засрали. Поэтому объяснимо, но прискорбно в русских переводах советского периода стыдливое смягчение смачного простонародного чешского говора. В послесловии к первой части романа Гашек словно предчувствовал, что так и будет, и предостерегал от этого. Не помогло.

     Карел Чапек при жизни имел такую славу и все сопутствующие блага, какие Гашеку с Кафкой и не снились. Но произошла посмертная рокировка трех великих писателей, и Чапек сильно уменьшился в размере. Тем не менее он был очень талантливым, прозорливым и умным писателем. Его статья о своеобразии народного чешского юмора писалась с оглядкой на феномен Гашека и Швейка, в чем читатель и сам может убедиться далее.

     Позже всего Гашеку и Швейку стали ставить памятники, как ни странно, на их родине. Образованным чехам все-таки обидно, что во всем мире о чехах судят с оглядкой на роман Гашека, и совершенно зря. Ведь недалекий саботажник Швейк вот уже добрую сотню лет сражается с войной и даже побеждает иногда. Его нерасчлененное «первобытное» мышление ничуть не глупее, чем у англосаксонских судей, всегда подыскивающих прецедент, а его философские умозаключения порой обезоруживают скрывающего свое чешское происхождение поручика Лукаша (многие герои Гашека перенесены в роман из реальной жизни со всеми потрохами и даже сохранили собственные фамилии – то есть помимо воли и на халяву получили «жизнь вечную», чем кто-то гордился, а кто-то из-за того лез в драку). Разве не восхитителен швейковский парадокс, что «если бы все были умными, то на свете было бы столько ума, что от этого каждый второй человек стал бы совершеннейшим идиотом»?

     Талантливейшие люди попадали под обаяние этого, с позволения сказать, идиота. На родине – основоположник чешской мультипликации Иржи Трнка, снявший кукольный мультфильм по роману Гашека, в Германии – художник Гросс и реформатор театра Брехт, в Америке – Хеллер со своей «Уловкой 22», в Польше – карикатурист Чечот, ну а в России у Швейка даже появился русский племянник – солдат Чонкин. Имелся и у британцев свой дальний родственник Швейка, старшее поколение помнит забытую кинокомедию «Мистер Питкин в тылу врага» – вот кто точно был совершеннейшим идиотом из идиотов, которого стоит стыдиться.

    http://www.ng.ru/ng_exlibris/2016-02-04/4_klekh.html


    Это сообщение было отредактировано Олег Хоренко 7 февраля 2016 г. 14:58:00 MSK
    • Модератор
    • сообщений 270
    10 апреля 2016 г. 20:28:36 MSK

    Не надо прикидываться бушлатиком

    Андрей Борисович Рискин – заместитель главного редактора «Независимой газеты», капитан 2 ранга запаса.


    калининград, вмф, флот, ссср, воспоминания, курсантыФонтаны были одной из главных достопримечательностей училища. Фото с сайта www.newkaliningrad.ru

    На флот мы приходим романтиками. Романтики у нас в этот момент, как говорится, полные штаны. После чего мы пару лет воюем с флотской придурью, плавно переходящей в полный идиотизм. Потом до тебя медленно, но верно доходит, что это бесполезно. Потому что если это борьба, то где же результат? Так что будущий офицер флота уже на третьем курсе военно-морского училища начинает относиться к происходящему с юмором. Если чувства юмора нет, можешь смело списываться на гражданку. Но это если получится.

    ЗАПИСКИ ИЗ ПРОШЛОГО

    Я в Калининградской высшей военно-морской бурсе все пять лет учебы вел дневник. Сейчас с удовольствием перечитываю. Это ведь сегодня в армии и на флоте аутсорсинг. А в наше время – все сами, своими умелыми ручками. Вот, к примеру, несколько записей из моего дневника:

    «3 марта 1977 года, Калининград.

    Сегодня обычный, ничем не знаменательный день. Уже темно, за окном падает на землю мокрый снег – точнее, гибрид снега с дождем. Это плохо – значит, сейчас лопату в руки и пахать, как папа Карло, который, впрочем, был безработным».

    То есть это уже четвертый курс, через год – офицерские погоны. А ты лопатой снег гребешь или метлой лужи разгоняешь, причем не только во время приборки, но и вместо лекций. Потому что главное на флоте – чтобы на плацу снега не было и луж.

    «15 мая 1977 года, Калининград.

    Вчера после обеда на большой приборке собирали на Поле дураков (это большой газон – наш объект приборки) одуванчики. Начальству они не нравятся».

    То есть несколько десятков гардемаринов (курсантов четвертого и пятого курсов), будущей элиты наших Вооруженных сил, остервенело уничтожают одуванчики на объекте приборки, чтобы газон был единообразного, как все на флоте, зеленого цвета! Потому что иначе обеспечить высокую боеготовность ВМФ СССР просто невозможно.

    Ну, понятно, что курсантские руки – не для скуки. Строительные и прочие работы в нашей бурсе, по-моему, занимали гораздо больше времени, чем занятия.

    «24 апреля 1978 года, Калининград.

    Вчера ходил на танцы в училище. Они были в кафе «Океан». Это здание со знаменательной мемориальной доской, на которой выбито золотыми буквами:

    Кафе «Океан»

    Спроектировано и построено

    ГСС вице-адмиралом Пилипенко В.С.

    Капитанами 1 ранга (три фамилии)

    Капитанами 2 ранга (две фамилии)

    Мичманами (пять фамилий)

    Курсантами (четыре фамилии)

    Почему-то забыли выбить мою фамилию. Очень удивлен».

    Вообще-то в кафе «Океан» выбор блюд был не богат. Кефир, молоко, печенье и пряники. Но уставшие от бигоса (вонючая квашеная капуста с чем-то отдаленно напоминающим мясо) и перловой каши (ее мы называли РБУ – по названию реактивной бомбометной установки) курсанты были и этому рады. Поэтому очереди стояли огромные.

    С тех пор я ненавижу пряники. И каши, естественно, не говоря уже о бигосе. Да, ГСС – это Герой Советского Союза.

    СТРАСТЬ К ГИГАНТОМАНИИ

    «15 мая 1978 года, Калининград.

    Скоро начнем строительство «Глыбы-78». Это картина 120 на 15 м. Гигантская, в стиле Сикейроса. Правда, тот работал с помощью подъемного крана и пульверизатора. Ну, а мы попроще – у нас кисть и мозолистые руки. Этого достаточно».

    У начальника КВВМУ адмирала Владимира Пилипенко была страсть к гигантомании. Особенно он гордился тем, что плац в училище по квадратному метражу был больше Красной площади (для чего пришлось снести несколько строений). А еще вокруг плаца стояли картины на морскую тематику: «Бой авианосной ударной группы с подводной лодкой противника», «Высадка морского десанта при поддержке авиации», «Корабли в кильватерном строю» и т.д. Размер картин – сотни квадратных метров. Самая большая – 120 на 15 м (она не вынесла порывов ветра и вскоре рухнула).

    Картины рисовали на плитах шифера, которые перед этим варили в масле, а потом покрывали грунтовкой. Руководил процессом как минимум капитан 2 ранга, который после завершения строительства получал очередную звездочку.

    На главной башне, в здании, где находились дежурный по бурсе и знамя училища, были большие часы. Каждые полчаса они громко играли мелодию «Ты, моряк, красивый сам собою...» Жители окрестных кварталов были очень недовольны, но победить адмирала, да еще Героя Советского Союза, не смогли...

    А еще Пилипенко (в училище его звали Герой, Барин, Хозяин) любил фонтаны. Один (квадратный) находился перед главным входом в училище и бил на три метра выше Петергофского «Самсона». Второй (круглый) – в училищном скверике. В центре фонтана была статуя Нептуна, который держался двумя руками за рога мины образца 1905 года. Помнится, когда я еще был кандидатом в курсанты, то есть только сдавал экзамены, мимо фонтана шли два абитуриента из Белоруссии. И один из них сказал другому:

    – Во, глядзі, у міну ўпярдоліў.

    Мы же называли фонтан просто: «Нептун, насилующий мину».

    «17 июня 1978 года, Калининград.

    Вчера дела развивались так.

    13.30. Закончил писать докладную записку к диплому.

    13.50. Заходит Чубаров (преподаватель), спрашивает, готов ли я защищаться. Отвечаю: «Всегда готов».

    15.15–15.45. Защищаюсь. Даже меньше, чем за 25 минут. Оценка «отлично». Только зашел в класс, как Ваня, Юра, Леха и Сережа схватили меня и понесли на Лебединое озеро. Рядом бежал Валерьян с моим «Зорким». У самого начала мостков, ведущих к острову с маяком (высота 1,5–2 м), меня дружно раскачали и на счет «три» бросили в воду. Валерьян фотографировал... Оставшуюся часть дня сушил первый срок. Вечером вышел в город, купил два торта – в камеру и на стол».

    Была такая традиция в бурсе. Выпускника, который первым защитил диплом, кидали в фонтан с Нептуном или же в Лебединое озеро (в училище было и такое) сразу же после сдачи и прямо в форме. В 1978 году таким выпускником в нашем классе как раз оказался я.

    «КАРУСЕЛЬ» ВРЕМЕН СССР

    «24 января 1978 года, Калининград.

    В сессию в училище царит благодушное, безмятежное настроение. Даже дисциплина слегка разжимает свои железные тиски в эти деньки. Офицер может пройти мимо курящего в неположенном месте курсанта и не сделать ему замечание. Дежурный по училищу, обходя свои владения, обнаруживает ночью в Ленкомнате долбящего гранит науки курсанта (фанатики есть в любом деле) и не отправляет его спать, а лишь, уходя, плотно закрывает за собой дверь».

    Если вы думаете, что «карусель» на выборах придумали политтехнологи 90-х, вы глубоко ошибаетесь. Эту схему мы в училище освоили еще на первом курсе. Курсант берет со стола втихаря не один билет, а два. Второй он передает через дежурного по классу очередному однокласснику, сдающему экзамен. Тот берет со стола билет, но отвечает на тот, который у него в кармане и к ответам на который он успел подготовиться. И так далее. Чтобы преподаватель был не слишком внимателен, в графин (обязательный атрибут на столе) вместо компота наливается пиво.

    Есть еще один способ помочь курсанту в ответе на сложные вопросы. К примеру, когда мы сдавали ТУЖНК (теорию устройства и живучести надводного корабля), на внутренней стороне двери в кабинете, где проходил экзамен, повесили боевой листок, на котором крупным, видимым из любого конца помещения шрифтом, было начертано рукой Юры Нестерова следующее:

    «Курсант!

    Если ты любишь свою маму и хочешь встретиться с ней в отпуске, ты должен знать, что:

    – адмиралтейский коэффициент выражает зависимость скорости, водоизмещения корабля и мощности;

    – качка – это колебание судна относительно положения равновесия...»

    Далее следовали все основные определения сложной и непонятной науки об устройстве и живучести корабля.

    Ни один преподаватель даже не заметил, что это был не боевой листок, а банальная шпаргалка. Может, потому, что графин с пивом мы пополняли регулярно?

    О ПРЕПОДАВАТЕЛЯХ И ИХ ДОЧКАХ

    «6 апреля 1978 года, Калининград.

    Сегодня ко мне подошел начальник кафедры военно-морской тактики капитан 1 ранга Смышников. Попросил пригласительный билет на танцы для своей дочки. Дал даже два билета. Думаю, теперь проблем с зачетом по тактике у меня не будет».

    В училище на танцы девушки проходили только по пригласительным билетам. Билеты раздавал желающим (на артиллерийском факультете по крайней мере) я, так как был заместителем секретаря комитета комсомола. Преподаватели заходили часто, кто-то брал билеты для своих дочерей, кто-то для дочек родственников и знакомых. Так что зачеты и экзамены я в то сытное время сдавал на ура.

    Кстати, о Виталии Васильевиче Смышникове. Высокий, худющий, странно выбрасывающий при походке ноги. Подпольная кличка Camel (Верблюд). Он действительно напоминал корабль пустыни. Причем не только походкой, но и профилем лица. На лекции:

    – Товарищи курсанты, сегодня на танцы придет моя дочь, прошу оказать ей максимум внимания.

    – Товарищ капитан 1 ранга, а она симпатичная?

    – Естественно. Она же похожа на меня!

    А еще у меня в дневнике записана особая курсантская терминология. Кто в училище служил, тот поймет, кто погон не носил – тому это и не нужно. Но, по-моему, любопытно. К примеру, «сидеть до зеленой травки» – это если тебе не дают увольнение с зимнего периода до 1 марта. «Сидеть до зеленой елочки» – то же самое, но с осени и до Нового года. «Карась» – первокурсник. «Караси» – носки, как правило, не стиранные, то есть весьма ароматные. «Шланговать, прикидываться бушлатиком или лопатой» – состояние, в котором курсант бывает очень часто. Объяснить это состояние невозможно. Отсюда и понятие «шланг» (на иностранные языки не переводится).

    «Топор, фанера» – оскорбление, близкое к понятиям «кретин», «идиот». «Сосредоточиться» – уснуть на лекции. «Зэк» – заместитель командира взвода. «Комод» – командир отделения. «Политик» – курсант, которому задержали отправку в отпуск за нарушения воинской дисциплины. «Олимпиец» – курсант, которому задержали отправку в отпуск за двойку по физкультуре. «Академик» – курсант, которому задержали отправку в отпуск за двойку на экзаменах. «Пролетарий» – курсант, пролетающий мимо кассы, к примеру, выгнанный из строя увольняющихся за прическу, брюки-клеш и т.д. «КВН» – клуб вечно неувольняющихся. «Команда «Ух» – группа курсантов, пытающаяся грубым физическим трудом смыть с себя пятно нарушителей воинской дисциплины.

    И, наконец, еще одна запись в дневнике, объясняющая, почему мы всегда помним о службе на флоте и считаем эти годы лучшими в жизни.

    «10 июня 1977 года, Калининград.

    Интересную речь сегодня сказал один капитан 2 ранга:

    – На флоте вы окунетесь в великолепную атмосферу. Юмор, пусть даже немного грубоватый, поможет вам всегда.

    Я помню, однажды возвращались мы с боевой службы. Шли через Ла-Манш. Точнее, не шли, а болтались на месте – шторм был адский. И вот в этот штормовой денек мне исполнилось 33 года, как Христу. Я стоял на вахте. Нес «собаку», кстати. И вот, зайдя после вахты в кают-компанию, я увидел огромный торт-пирог, свежеиспеченный, ароматный. Два лейтенанта держали его в руках, ибо со стола он мгновенно бы слетел – так качало наш эсминец.

    Из торта торчала металлическая трубка, в прорезь на ней была вставлена великолепно нарисованная корабельным художником карта района, в котором мы находились.

    Вы знаете, какое это счастье? Его надо испытать. Такое не забывается. Отлично помню, что все ели этот торт и говорили: «Как хорошо, Витя, что ты родился в такой день, когда так хочется кушать...» Вот так, друзья мои! Учитесь видеть во всем каплю юмора – и тогда вам легче будет служить».

    • сообщений 952
    24 апреля 2016 г. 3:30:25 MSK

    Оборона из барона. Игорь Бондарь-Терещенко о книге Сергея Голицына

    Оборона из барона

    Начинается эта история довольно-таки классически. «Году в 1924-м или 1925-м мой старший брат Владимир и я, — вспоминает автор, — пришли в Троицкую Лавру, уселись там близ Духовской церкви на огромную могильную плиту с отколотым небольшим концом и закурили». В те годы, как известно, человеку с неотягченной совестью было приятно выйти из дому, помедлить минуту у ворот, вынуть из кармана коробочку спичек, на которой изображен самолет с кукишем вместо пропеллера и надписью «Ответ Керзону», полюбоваться на свежую пачку папирос и закурить, спугнув кадильным дымом пчелу с золотыми позументами на брюшке".

    Но в книжке с таким горьким названием не может быть безмятежности, ведь речь в ней о дворянах. «Давно вас не трогали, — то и дело напоминает в ней следователь, — вот вы и обнаглели, на двенадцатом году революции какое великосветское общество собирается, фокстротики отплясываете, антисоветские анекдотики рассказываете».

    Анекдотов в «Записках уцелевшего» немного, а мелочи дворянского быта — все эти портреты с мужчинами в париках и женщинами в открытыми декольте и даже «крестильные ажурные шелковые чулочки с дырочками на пятках для миропомазания, обшитыми в виде двух солнц» — не отвлекают от советской действительности. Нет, не все из этого старинного княжеского рода, многочисленные представители которого верой и правдой служили России в течение шести веков, были вычеркнуты из истории. Хоть и оставалось их в 1930-х годах, которыми обрывается книжка, чуть больше дюжины. Среди них, кстати, как отмечает автор, числится Сергей Михалков — «талантливый поэт и долголетний весьма искусный «лукавый царедворец».

    С властью в «Записках уцелевшего» вообще все просто, род Голицына ей постоянно мозолил глаза. Укроется, бывало, Сталин на даче, а напротив — церквушка, в которой служит прадедушка автора, надоевшая тирану за три дня созерцания. Снесли церковь, зато, как водится, стало видно луну. Точнее, утомленное солнце, вскоре с дачи съехавшее.

    В обширной генеалогии рода Голицыных-Трубецких-Лопухиных легко запутаться, одних двоюродных братьев у отца автора было пятьдесят четыре, но искать выход из ситуации вокруг наследия и того горше. В книге то и дело переспрашивают, кому все это принадлежит, и куда девалось нажитое непосильным дворянским трудом. Мебель, портреты, книги, встречающиеся нынче у московских коллекционеров.

    Другой дед вообще был «аристократом до кончиков ногтей, за которыми всегда тщательно ухаживал», а платок, если упустил, ему в гостях подавал лакей. И если уж писал мемуары, то не мелом на черных, как у Паниковского, манжетах, а на ленточках тончайшей «слоновьей» бумаге, серебряным карандашиком чиркал и под те же манжеты прятал. И вообще, Малый театр, Островский, Щепкин, «Яблочкину называл просто Сашенькой», Морозова уговорил Третьяковскую галерею в Москве оставить, триста томов по пятьсот страниц каждый исписал мемуарами, писал, как говорится, до вечера, а читать нечего.

    Где все это теперь? Улицы Москвы в бытность городским головой дедушка замостил, трамвай вместо конок пустил, а это, если помним, даже в то царское время — не ишака купить, чуть было метро в 1902 году не построил, а в истории города об этом ничего. Только в таких вот внучатых мемуарах двойной перегонки, да у бабушки в тетрадке. Та тоже чудила по молодости — то ботинки сестер в окно вагона выбросит, то картин у молодого Левитана накупит, то Коровин ее нарисует. Где те портреты? Белогвардейцы, вы их видали? Ни лавров нет, ни вишен, и «обезьяна нагадила на ковер, — позвонили в колокольчик, явился лакей и убрал». И снова «что-то цыгане не едут». Иногда даже в лучшие времена своих не досчитывались, как почти в булгаковской истории с киевским дядей Трубецким. Который флиртовал с женой племянника в купе, а тут муж вошел, «вытащил револьвер и — раз-раз — двумя выстрелами убил родного дядю наповал».

    А вы говорите, революция, большевики. Тут даже если «в детстве у Петра всегда текло из носа», на роль Григория Мелехова в «Тихом Доне» его все равно взяли. А столовались как? «Мы принадлежали к классу господ», — скромно напоминает автор, и понеслось. «На столе в тарелочках лежали редиска в сметане, ломтики огурцов, стояли прозрачные кувшины с чудесным ледяным бучалковским квасом и другие прозрачные кувшины с отверстием на дне — мухоловки, в которые тоже наливался квас, и мухи, попадая внутрь через отверстие, бродили по его стенкам туда и сюда. О супах ничего не помню».

    В дальнейшем в «Записках уцелевшего» все больше о советском быте — няни, соседи по даче, Раневская в коридоре: «Кто этот породистый мальчик?» И обязательные замечания о том, что «при Ленине ни один памятник старины разрушен не был», КМаксиму Горькому даже визит случился, правда, не дальше передней. «Издали я услышал раздраженный голос самого классика советской литературы с характерным ударением на „о“, что-то вроде: — Опять пропали мои ботинки!»

    Иногда обо всем этом конспективно, иногда с красочными отступлениями. «А у дома оборона / От зари и до зари / Состояла из барона / Дяди Пети и… еще кого-то. Вот все, что я могу рассказать об Октябрьской революции», — сообщает автор. Или, например, о том же дяде, еще живом. Или о другом, но тоже едва теплом. «Однажды брат Владимир поднес ему чарочку водки. Степан Егорович оживился и целый час красочно рассказывал о тех великолепных блюдах, которые умел готовить, и как его учили в «Эрмитаже».

    Таким образом, жить в России, как видим, нужно долго, с оттяжкой, и после первой обязательно не закусывать. Тогда и мемуары складные выйдут, и живых родственников насчитать получится вдвое больше, и продолжения эпопеи о гр. Голицыне — уже не графе, но гражданине — в скором будущем, возможно, дождемся.

    Сергей Голицын. «Записки уцелевшего: роман в жанре семейной хроники». — М.: Никея, 2016. — 656 с.: ил.

    http://svpressa.ru/culture/article/147288/


    Это сообщение было отредактировано Олег Хоренко 24 апреля 2016 г. 3:30:59 MSK
    • сообщений 952
    25 мая 2016 г. 10:26:56 MSK

    Русский мир в чужом зеркале. Научимся ли жить не только сердцем, но и умом?

    Несколько миллионов россиян только что посмотрели по ТВ британский сериал «Война и мир». Полемика вокруг достоинств и недостатков новой интерпретации романа Л. Толстого не могла не возникнуть.

    Оценки зрителей действительно разделились. Но не в отношении художественных качеств сериала - они на очень высоком уровне, - а в отношении характеров главных героев.

    Та ли Наташа?..

    Придирчивость русской публики вполне понятна: ведь нацио­нальным достоянием является не только сам Лев Николаевич, но и герои его романов. Кто из нас, читая и перечитывая роман, не примеривал себя (особенно в молодости) к образам и поступкам толстовских героев - Наташи Ростовой, Андрея Болконского, Пьера Безухова, княжны Марьи, Николая и Петеньки Ростовых…

    С «примеркой» толстовских героев нового английского сериала к русскому сердцу возникли разночтения. В сетях Интернета на англичан обрушился шквал критики. И Наташа не та, и Пьер нелеп, и Андрей недотягивает до образа, созданного Толстым. Одна из причин разочарований наших телезрителей в том, что экранизация романа, сделанная Бондарчуком и завоевавшая в своё время признание всего мира, стала как бы эталоном хрестоматийной русскости. Да, старый граф Илья Ростов - безалаберный помещик, не умеющий ни наладить хозяйство, ни считать деньги и разоривший в силу неумеренного хлебосольства семью и имение. Но… зато какое сердце, какая душа! А Пьер? Бездельник, не ведающий цены деньгам и не знающий, чем себя занять, балагур, проводящий время в кутежах и потехах. Но опять же - какое русское сердце!

    При полном сохранении исторической канвы романа в английском сериале мы увидели других героев. Героев, которые живут и действуют по канонам буржуазной морали, английских традиций и быта.  

    И неудивительно, что в условиях обострения отношений с Европой в России вновь (и в который уже раз) разгорелась полемика по поводу того, являемся ли мы частью европейского мира или мы особый народ и особая страна со своим непредсказуемым путём? Британский вариант «Войны и мира» дал новый повод для таких размышлений.

    В британской интерпретации «Войны и мира» обращает на себя внимание то, что при точности и бережности передачи исторического контекста версия телестудии Би-би-си лишена привычной для нас пафосности восприятия истории и государст­ва. В романе Толстого и в его советской киноинтерпретации над человеком постоянно нависает «здание» имперского, государст­венного величия. Особливость России, мудрость государя, подчёркнутый патриотизм высших сановников проглядывает в каждом кадре. В версии Би-би-си всё это приглушено и заземлено. На первом плане - человек с его страстями, поступками, ошибками и частной жизнью. Даже светская дама Анна Шерер и завсегдатай её салона князь Василий, которые в романе навязчиво демонстрируют всем свою близость к императорскому двору и дают «отлуп» любому посягательству на честь России, в британской версии предстают умелыми и прагматичными «разводящими», озабоченными не высокими мотивами, а личной выгодой.

    Где Платон Каратаев?

    В многочисленных комментариях по поводу британской версии «Войны и мира» звучит досада по поводу того, что «создатели сериала не поняли и не могли понять всей глубины русской души». Но англичане и не пытались продемонстрировать миру русскую душу. У них были иные цели: создать качественный сериал, который был бы понятен мировой и прежде всего европейской аудитории и который бы соответствовал европейским представлениям о жизненных ценностях и мотивах поступков. И это у них получилось.

    В телеверсии Би-би-си явст­венно виден трезвый европей­ский и вполне буржуазный подход к оценке как исторических, так и семейных событий. Среди мотивировок героев преобладает здравый смысл, а не историческая мифология, столь характерная для русского восприятия. Графиня Ростова озабочена не пожаром Москвы, а тем, как сохранить благополучие семьи. Романтичный и восторженный Николай Ростов в конечном счёте делает вполне английский выбор в пользу выгодного брака с княжной Марьей. А нравственные поиски Пьера Безухова в фильме завершаются приторно сладкой сценой семейного счастья. Вполне по канонам happy end. 

    Сериал начисто лишён и всякой «каратаевщины». Если в толстовском романе линия Платона Каратаева развёрнута в целую нравственную концепцию, иллюстрирующую «неизмеримую глубину» православной натуры, то в английском варианте Каратаев - не более чем эпизодический персонаж. Нужно ли корить англичан за эти «оплошности»? 

    Фото: Коллаж АиФ/ Андрей Дорофеев

     

    *   *   *

    Более 100 лет назад, в сентябре 1908 г., в газете «Пролетарий» появилась статья В. Ленина «Лев Толстой как зеркало русской революции». Статья стала классикой русской публицистики. Сегодня ленинских статей никто, кроме, пожалуй, Г. Зюганова, не читает. А между тем и новым политикам, и новым идеологам, которые так любят порассуждать об особых путях нашего развития, было бы полезно перечитать кое-что из работ Ленина. 

    И, может быть, преж­де всего - статью о «зеркале русской революции». Жесточайшая (и, надо сказать, остроумнейшая) критика Лениным толстовских поисков каких-то особых начал русского развития звучит очень актуально и сегодня. «Кричащие противоречия» во взглядах и творчестве Толстого привели, по мысли Ленина, к тому, что, увлёкшись богоискательством, великий художник так и не понял реальных вызовов, стоявших перед страной. А ведь эти вызовы, не понятые Толстым, не замечаемые интеллигенцией и отвергнутые властью, в конечном счёте и привели к губительной революции 1917 г. Не повторяем ли мы ошибок Толстого? 

    Понятно, что Россию можно и нужно любить сердцем. Но её нужно любить и умом. И время от времени поглядывать на себя в зеркала. Как в наши отечественные, так и в европейские. 

    http://www.aif.ru/culture/opinion/russkiy_mir_v_chuzhom_zerkale_nauchimsya_li_zhit_ne_tolko_serdcem_no_i_umom


    Это сообщение было отредактировано Олег Хоренко 25 мая 2016 г. 10:32:40 MSK
    • сообщений 952
    26 июля 2016 г. 14:14:09 MSK

    Российская авиация в боях за Сирию. Использование боевого опыта в локальных войнах

    Российская авиация в боях за Сирию. Использование боевого опыта в локальных войнах

    Существует стратегия, согласно которой авиация может выиграть локальную войну против партизан или повстанцев как самостоятельно, так и во взаимодействии с относительно слабыми "туземными" войсками или экспедиционным корпусом великой державы. Как была реализована эта стратегия в ходе корейской и вьетнамской войн, а также в ходе действий против ИГИЛ (запрещенная в России организация) в Сирии и Ираке? Какие задачи может решить авиация в ходе налетов на позиции повстанцев и террористов, а какие - нет? Какие наиболее эффективные средства борьбы против повстанцев и террористов? Об этом и многом другом читатель узнает из новой книги Александра Широкорада.

    http://vpk.name/books/rossiiskaya-aviatciya-v-boyah-za-siriyu-ispolzovanie-boevogo-opyta-v-lokalnyh-voinah


    Это сообщение было отредактировано Олег Хоренко 26 июля 2016 г. 14:15:35 MSK
    • Модератор
    • сообщений 270
    20 августа 2016 г. 13:26:08 MSK

    Венедикт Ерофеев «Москва-Петушки» (1970 год) Только для чтения, не надо претворять в жизнь написанное Веней! 
    В теперь уже далеком 1970 году в количестве двух экземпляров. отпечатанных на машинке, вышла в свет поэма тридцатилетнегоВенедикта Ерофеева. Сначала ее прочла вся Москва, потом провинция, а потом и весь мир. И вот, спустя почти сорок лет после первой публикации книги, выходит аудиоверсия в исполнении лидера группы Ленинград - Сергея Шнурова. Читает С.Шнуров, чья оригинальность и непохожесть ни на кого другого, также как и в случае с главным героем "Москва-Петушки" вызывает сегодня противоречивые высказывания и суждения. 

    «Не смейтесь. У меня богатый опыт в создании коктейлей. От Москвы до Петушков пьют эти коктейли до сих пор, не зная имени автора, пьют "Ханаанский бальзам", пьют "Слезу комсомолки" и правильно делают, что пьют. Мы не можем ждать милостей от природы. А чтобы взять их у нее, надо, разумеется, знать их точные рецепты: я, если вы хотите, дам вам эти рецепты. Слушайте. 
    Пить просто водку, даже из горлышка, - в этом нет ничего, кроме томления духа и суеты. Смешать водку с одеколоном - в этом есть известный каприз, но нет никакого пафоса. А вот выпить стакан "Ханаанского бальзама" - в этом есть и каприз, и идея, и пафос, и сверх того еще метафизический намек. 

     

    Какой компонент "Ханаанского бальзама" мы ценим превыше всего? Ну, конечно, денатурат. Но ведь денатурат, будучи только объектом вдохновения, сам этого вдохновения начисто лишен. Что же, в таком случае, мы ценим в денатурате превыше всего? Ну, конечно: голое вкусовое ощущение. А еще превыше тот миазм, который он источает. Чтобы этот миазм оттенить, нужна хоть крупица благоухания. По этой причине в денатурат вливают в пропорции 1:2:1 бархатное пиво, лучше всего останкинское или сенатор, и очищенную политуру. 
    Не буду вам напоминать, как очищается политура, это всякий младенец знает. Почему-то никто в России не знает отчего умер Пушкин, - а как очищается политура - это всякий знает. 
    Короче, записывайте рецепт "Ханаанского бальзама". Жизнь дается человеку один раз и прожить ее надо так, чтобы не ошибиться в рецептах: 

    •Денатурат - 100 г 
    •Бархатное пиво - 200 г 
    •Политура очищенная - 100 г 

    Итак, перед вами "Ханаанский бальзам" (его в просторечии называют "черно-буркой";) - жидкость в самом деле черно-бурого цвета, с умеренной крепостью и стойким ароматом. Это уже даже не аромат, а гимн. Гимн демократической молодежи. Именно так, потому что в выпившем этот коктейль вызревают вульгарность и темные силы. Я сколько раз наблюдал!.. 

    А чтобы вызревание этих темных сил хоть как-то предотвратить, есть два средства. Во-первых, не пить "Ханаанский бальзам", а, во-вторых, пить, взамен его, коктейль "Дух Женевы"
    В нем нет ни капли благородства, но есть букет. Вы спросите меня: в чем загадка этого букета? Я вам отвечу: не знаю, в чем загадка этого букета. Тогда вы подумаете и спросите: а в чем же разгадка? А в том разгадка, что "Белую сирень", составную часть "Духа Женевы", не следует ничем заменять, ни жасмином, ни шипром, ни ландышем. "В мире компонентов нет эквивалентов", как говорили старые алхимики, а они-то знали, что говорили. То есть "Ландыш серебристый" - это вам не "Белая сирень", даже в нравственном аспекте, не говоря уже о букетах. 
    "Ландыш", например, будоражит ум, тревожит совесть, укрепляет правосознание. А "Белая сирень" - напротив того, успокаивает совесть и примиряет человека с язвами жизни... 
    У меня было так: я выпил целый флакон "Серебристого ландыша", сижу и плачу. Почему я плачу? - потому что маму вспомнил, то есть вспомнил и не могу забыть свою маму. "Мама", - говорю. И плачу. А потом опять: "Мама", говорю, и снова плачу. Другой бы, кто поглупее, так бы сидел и плакал. А я? Взял флакон "Сирени" - и выпил. И что же вы думаете? Слезы обсохли, дурацкий смех одолел, а маму так даже и забыл, как звать по имени-отчеству. 
    И как мне смешон поэтому тот, кто, приготовляя "Дух Женевы", в средство от потливости ног добавляет "Ландыш серебристый"! 

    Слушайте точный рецепт: 
    •Средство от потливости ног - 50 г 
    •Пиво жигулевское - 200 г 
    •Лак спиртовой - 150 г 

    Но если человек не хочет зря топтать мироздание, пусть он пошлет к свиньям и "Ханаанский бальзам", и "Дух Женевы". А лучше пусть он сядет за стол и приготовит себе "Слезу комсомолки". Пахуч и странен этот коктейль. Почему пахуч, вы узнаете потом. Я вначале объясню, чем он странен. 
    Пьющий просто водку сохраняет и здравый ум, и твердую память или, наоборот, теряет разом и то, и другое. А в случае со "Слезой комсомолки" просто смешно: выпьешь ее сто грамм, этой слезы, - память твердая, а здравого ума как не бывало. Выпьешь еще сто грамм - и сам себе удивляешься: откуда взялось столько здравого ума? и куда девалась вся твердая память? 
    Даже сам рецепт "Слезы" благовонен. А от готового коктейля, от его пахучести, можно на минуту лишиться чувств и сознания. Я, например, - лишился. 

    •Лаванда - 15 г 
    •Вербена - 15 г 
    •Лесная вода - 30 г 
    •Лак для ногтей - 2 г 
    •Зубной эликсир - 150 г 
    •Лимонад - 150 г 

     

    Приготовляемую таким образом смесь надо двадцать минут помешивать веткой жимолости. Иные, правда, утверждают, что в случае необходимости можно жимолость заменить повиликой. Это неверно и преступно. Режьте меня вдоль и поперек - но вы меня не заставите помешивать повиликой "Слезу комсомолки", я буду помешивать ее жимолостью. Я просто разрываюсь на части от смеха, когда вижу, как при мне помешивают "Слезу" не жимолостью, а повиликой... 
    Но о "Слезе" довольно. Теперь я предлагаю вам последнее и наилучшее. "Венец трудов превыше всех наград", как сказал поэт. Короче, я предлагаю вам коктейль "Сучий потрох", напиток, затмевающий все. Это уже не напиток - это музыка сфер. Что самое прекрасное в мире? - борьба за освобождение человечества. А еще прекраснее вот что (записывайте): 

    •Пиво жигулевское - 100 г 
    •Шампунь "Садко - богатый гость" - 30 г 
    •Резоль для очистки волос от перхоти - 70 г 
    •Средство от потливости ног - 30 г 
    •Дезинсекталь для уничтожения мелких насекомых - 20 г 

     

    Все это неделю настаивается на табаке сигарных сортов - подается к столу... 
    Мне приходили письма, кстати, в которых досужие читатели рекомендовали еще вот что: полученный таким образом настой еще откидывать на дуршлаг. То есть - на дуршлаг откинуть и спать ложиться... Это уже черт знает что такое, и все эти дополнения и поправки - от дряблости воображения, от недостатков полета мысли; вот откуда эти нелепые поправки... 
    Итак, "Сучий потрох" подан на стол. Пейте его с появлением первой звезды, большими глотками. Уже после двух бокалов этого коктейля человек становится настолько одухотворенным, что можно подойти и целых полчаса с расстояния полутора метров плевать ему в харю, и он ничего тебе не скажет».